Книга Малиновый рассвет, страница 18 – Анастасия Андрианова

— Я хочу рассказать тебе, как всё было, а это – чтоб точно поверил. Ты смотри, я же говорю: не хотела, чтоб так обернулось, а проклятие моё вышло оттого тяжёлым, что тяжело было горе по Сашеньке. Я тебя обернула волколаком, человеком, что в зверя ночами превращается, а ты с непривычной своей звериной сущи погубил ещё одну жизнь: Нину свою растерзал, а сам ничего не понял. Потом сюда вернулся, к месту своего проклятия, и вновь не совладал со звериным нутром: Света Лещицына от твоих рук погибла. Про милиционера не скажу, его вроде не рвал никто, но тоже всякое может быть. Увидал, испугался, в речку прыгнул…

— Выглядит так, будто вы в слепой жажде мести хотите повесить на меня все убийства в Красилове. Только что вы докажете? Какие у вас есть факты, кроме пустых слов?

Анна Петровна тихо плакала, прикрывая лицо руками, и Гордею хотелось утешить её, но ещё больше хотелось оправдаться за себя.

— Смотрите, что вы сделали! Вы очерняете меня в глазах этой женщины. И в моих собственных пытаетесь очернить. Я любил Нину, и Анну Петровну люблю почти как мать, зачем вы говорите такие страшные вещи? Зачем придумали всю эту ерунду про проклятие и про… про то, что я якобы убийца? Да не просто, а зверь, какое-то проклятое чудовище. Для чего вам это? Чтобы смерть Саши не казалась напрасной?

Гордей говорил вежливо, но внутри у него всё кипело. Он встал и приобнял Анну Петровну за плечи, а она приникла к нему и замерла.

— То-то я сама всё придумала. И не видел ты крови на своих руках? Ни разу не видел? И по утрам ничего странного тоже не замечал, что выдало бы ночные лазания? Про ножик сам сказал. И другое припоминай давай.

Гордей ничего не сказал про кровь, но её запах тут же защипал нос – кисло-острый, ни с чем не сравнимый.

— Если бы я хотела на тебя свалить все Красиловские беды, то тут бы уже стояла милицейская машина, – продолжила баба Тоня. – А я хоть хотела, чтоб мучился, но не смерти тебе желаю и не тюрьмы, тем более что не докажу ничего, пока ты человек, а пока зверь, и подавно: волка в тюрьму не посадят. А ты выпей зельеце и станешь всё помнить, когда в волчью шкуру закутаешься. Наутро вернёшься ко мне и сам скажешь, что я была права.

Гордей недоверчиво покосился на кружку с мутной водой.

— Что, и не отравите? Правда помнить буду, если что случится?

— Не отравлю. Зато сам узнаешь, что с тобой не так.

— А если я не хочу этого знать?

Тоня пожала плечами.

— Тогда мучайся дальше, и пусть тебе снится болото, что у нас за речкой.

Это стало последней каплей. Гордей схватил кружку и опрокинул содержимое в рот. На языке разлилась быстрая острая горечь, но сразу прошла.

— Что теперь? – спросил он, вытирая губы тыльной стороной руки и прислушиваясь к своим ощущениям.

— Теперь заката жди. Если я права и до сих пор тебя точит моё проклятие, то сам увидишь, что выйдет. Зверем обратишься, но помнить будешь всё на утро. Всё будешь помнить.

— Если ваше проклятие такое крепкое, то я все десять лет в зверя превращался? И почему пострадали только Красиловцы? Что-то у вас не сходится, баб Тонь.

— Не сходится, потому что проклятие работает только в тех местах, где его навели. А вдалеке от Красилова ты не зверь, а слепой зверёныш. И превратиться не можешь, и сущность внутри скребётся, а выйти не может, вот и скулит, и крутится, и изнутри в груди царапается.