Книга Деловая поездка, страница 4 – Джесси Гарсиа

У мамы трое детей от трех разных мужчин, и во мне она почему-то едва ли не с рождения видела черную овцу. Мне было лет восемь или девять, когда я подслушала ее разговор с подругой: мама говорила, что ей ни за что не следовало рожать в третий раз, что мой отец – худший из всех, а я слишком на него похожа. Где он и что с ним, я не знала. Ходили слухи, что в тюрьме. Впрочем, никто из отцов в нашей жизни не появлялся. Заботы о детях они свалили на маму, и она не стеснялась громко жаловаться по этому поводу – особенно из-за того, что на нее свалили меня.

Я была пятью годами младше сестры и семью годами младше брата. Росла гадким утенком. Тощая, неуклюжая, несколько лет носила скобки на зубах – а у брата и сестры зубы были почти идеальные. Мама вечно стенала из-за того, сколько денег уходит на эти скобки. Старшим школа давалась легко, а у меня не ладилось с математикой и химией. Перебивалась с двойки на тройку, один раз едва не осталась на второй год. Мама не преминула поведать подруге – на этот раз прямо при мне, – как ей за меня стыдно.

Все, что я делала, все, чего хотела, страшно ее утруждало. Даже самые базовые потребности: поесть-попить. «Опять хочешь есть?!» – спрашивала она, тяжело вздыхая и мученически заводя глаза, хотя было время обеда или ужина. Называла меня «хрюшкой» и, видя, что я шарю в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного, громко объявляла: «О, наша хрюшка опять у кормушки!» От брата и сестры никакой помощи не было. Их я только раздражала: пыталась с ними поиграть или поговорить по душам – а в ответ слышала одно: «Отстань!»

Да, в старших классах у меня несколько раз были неприятности с полицией. Что ж, со многими подростками такое случается. В восемнадцать забеременела и сделала аборт; платить пришлось маме. А что, лучше было привести в этот безумный мир никому не нужного ребенка? В отличие от брата и сестры, я так и не окончила колледж. Поступила в школу визажистов – мне всегда нравилось краситься на разные лады; но после аборта мама сказала, что больше за меня платить не будет, и учебу пришлось бросить.

На самом деле она просто никогда меня не любила. Какая ирония судьбы: мама работает сиделкой в доме престарелых, заботливо ухаживает за чужими стариками – но для собственной дочери у нее не нашлось ни грана нежности.

После аборта и истории со школой визажистов мы с мамой почти перестали общаться. Несколько лет обменивались открытками на Рождество, все более сухими и формальными, словно предназначались они какой-нибудь дальней знакомой, а не самому родному человеку.

В последней открытке мама написала просто: «Веселого Рождества!» Даже без обращения. А подписалась не «с любовью, мама», а «твоя мать». Невольно я сравнила это с тем, что она, должно быть, писала моим брату и сестре, – и решила больше не слать ей открыток, да и не звонить. Переехав на новое место, не сообщила ей адрес. С тех пор мы не общались. Последнее, что я слышала о брате, – он живет в Чикаго, а сестра – где-то на севере штата Нью-Йорк. Он компьютерщик, она деловая женщина, представительница какой-то фармацевтической фирмы. Из тех, что, наверное, только и делают, что летают по стране на всякие важные встречи. Им я тоже свой адрес не сообщала. Разойдясь с мамой, разошлась и с ними. Мне так проще – делать вид, что семьи нет и никогда не было.