Книга Ярл для чужеземки, страница 22 – Сур Шамс

— Hann lýgr. Он лжет. — Lítill á hægri hönd. Посмотри на его правую руку. — Hann er órólegur. Он нервничает. Þetta er svik. Это обман.

Отпрянула, как ошпаренная, сердце бешено стучало. Он не понимал? Поймет ли хоть что-то? Успела заметить, как мышцы на его спине напряглись, а плечи замерли в неестественной неподвижности. Он не повернулся, не подал виду. Но воздух вокруг него словно сгустился и наэлектризовался.

Прошла вечность. Шум пира продолжался, Ульфрик все так же сиял улыбкой, его воины перешептывались. А потом Торвин медленно, очень медленно повернул голову к Ульфрику. И на его лице расплылась улыбка. Но это была не улыбка радушного хозяина или заинтересованного союзника. Это была опасная, хищная улыбка волка, почуявшего кровь.

Он не стал повышать голос. Он говорил громко, четко, чтобы слышали все, и в его тоне сквозила ледяная вежливость, куда более страшная, чем открытая ярость.

— Брак? — произнес он, и слово повисло в воздухе, как обоюдоострый топор. — Прекрасная идея, Ульфрик. Щедрое предложение.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, наблюдая, как улыбка на лице гостя начала медленно таять.

— Но сначала, — голос Торвина стал тише, но от этого только зловещее, — расскажи-ка мне, старый друг... о своих людях. О тех, которых мои охотники видели вчера в наших лесах. Далеко от твоих земель. С интересом что-то высматривающих.

Тишина в зале стала абсолютной. Можно было услышать, как трещит головня в очаге.

* * *

Ульфрик замер с поднятой кружкой, его улыбка застыла маской. Мозг лихорадочно работал. Как они могли узнать? Его разведчики были осторожны, как тени. Они должны были проверить слухи о неудачной охоте и слабости Медведей, ничего более.

А этот взгляд Торвина... Хищный, знающий. И эта девчонка, эта южанка, которую посадили рядом с ним как дорогую безделушку. Она что-то прошептала ему на ухо. Что? Какие-то никому не ведомые слова. И сразу после этого — этот удар ниже пояса.

Предложение о браке было мастерским ходом, чтобы застать Торвина врасплох и поставить в неловкое положение. А теперь его самого загнали в угол. Отрицать? Выглядело бы как жалкая ложь. Признать? Значит, признать, что он высматривал слабину и готовился к нападению.

Его рука, все еще сжатая в кулак под столом, задрожала от бессильной ярости. Пир был испорчен. Игра была проиграна в самом начале. И все из-за одного шепота.

Воздух в длинном доме застыл, став густым и тяжелым, как смола. Общий сдавленный вздох, пронесшийся по залу, сменился звенящей тишиной, в которой было слышно лишь потрескивание огня в очаге. Ульфрик побледнел так, что его лицо стало напоминать лунный свет на снегу. Его глаза, еще секунду назад сиявшие ложной сердечностью, сузились до щелочек, излучая чистую ненависть.

Его воины, сидевшие вдоль скамей, инстинктивно рванулись к оружию. Послышался зловещий скрежет стали о ножны. В ответ воины Торвина, стоявшие у стен, сомкнули ряды, их руки тоже легли на рукояти мечей. Дипломатическая игра моментально превратилась в пороховую бочку, готовую рвануть от одной искры. И этой искрой стал мой необдуманный шепот.

Торвин, казалось, наслаждался моментом. Его хищная улыбка не дрогнула, но глаза стали холодными, как зимние озера Ванагарда. Он не просто задал вопрос. Он публично, перед всем своим кланом, выдвинул обвинение в нарушении суверенитета и шпионаже. Это был прямой вызов.