Книга Ярл для чужеземки, страница 74 – Сур Шамс

Я видела, как что-то ломается в нем. Не просто гнев. Не просто обида. Ломалось самое основание, на котором держалась вся его жизнь. Вера. Вера в свой народ, в свою правду, в то, что он их лидер, а они — его семья.

Его плечи, всегда такие прямые и неуступчивые, медленно опустились. Вся ярость, вся боль, все напряжение, что копились в нем, будто вытекали сквозь пальцы, оставляя после себя ледяную, мертвенную пустоту.

Он медленно, почти церемониально, поднял руку к шее. Его пальцы нашли массивную серебряную гривну — знак его власти, его сана, его наследия. Тот самый, что носил первый ярл их клана. Он сжал ее в кулаке, словно чувствуя ее вес в последний раз, а затем резким, отрывистым движением сорвал с шеи.

Звон металла о камень прозвучал оглушительно громко, заглушив на миг даже треск пожара. Гривна, символ всей его жизни, упала в грязь у его ног.

В наступившей тишине его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, бесповоротной четкостью, что слышно было каждое слово.

— Я больше не ваш вождь.

Он не кричал. Не обвинял. Он просто констатировал факт. Его глаза, холодные и пустые, обвели толпу.

— Вы сами выбрали свой путь. Путь страха и предательства. Идите по нему без меня.

Он повернулся. Его взгляд упал на меня. В нем не было ни усталости, ни сомнений. Лишь та самая леденящая ясность, что была у него в доме, помноженная на бездонную, всепоглощающую боль. Он протянул руку. Его пальцы, сильные и уверенные, обхватили мою ладонь.

— Идем, — сказал он. И в этом одном слове было больше решимости, чем во всех его прошлых речах и приказах.

И он повел меня. Прочь от огня. Прочь от криков. Прочь от людей, которые смотрели нам вслед с открытыми ртами, наконец-то начав понимать, что только что потеряли. Мы не побежали. Мы просто пошли. Два изгнанника, оставляя за спиной дым своего прошлого и вступая в полную неопределенность будущего. Его рука сжимала мою так крепко, словно я была единственным якорем в мире, который только что рухнул у него на глазах.

* * *

Они уходили под тяжелым, давящим молчанием. Оно было гуще дыма и громче любых проклятий. Не было ни криков, ни попыток остановить. Люди просто стояли и смотрели. Одни — опустив головы, их лица были искажены стыдом и невозможностью встретиться взглядом с тем, кого они предали. Другие — с облегчением, словно избавившись от опасной заразы, что наконец-то покидала их стены. Третьи — с немым укором, но не к нам, а к самим себе. Воздух трещал от невысказанного, от разорванных связей, от боли, что теперь навсегда останется шрамом на этом месте.

Торвин шел впереди, его спина была прямой, но каждый шаг давался ему с видимым усилием — не только из-за раны, но и от неподъемной тяжести происшедшего. Он не оглядывался. Не смотрел на горящие руины своего дома, на людей, на свое прошлое, оставшееся в клубах дыма. Он смотрел только вперед, на заснеженную тропу, уводящую в неизвестность. Его рука, сжимающая мою, была единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.

Мы уже почти достигли края поселения, где частокол был низким и полуразрушенным, когда из-за одного из уцелевших сараев мелькнула тень. Аса. Ее лицо было бледным и строгим, но в глазах стояли непролитые слезы. Она молча сунула Торвину в руки небольшой, но туго набитый мешок — там угадывались краюха хлеба, полоски вяленого мяса, кремень.