Книга По осколкам твоей лжи, страница 61 – Татьяна Никандрова

Накрываю ладонью веки и несколько секунд сижу абсолютно бездвижно. Ощущаю безысходность каждым атомом, каждой частицей своего существа. Пропитываюсь болью на клеточном уровне. Учусь жить с ней. Ведь мне еще лет сорок так маяться…

На самом деле я вот так сходил с ума лишь дважды: когда умирала мать и теперь, когда умирает надежда.

Причин, по которым Диора отталкивает меня, может быть множество: не простила, боится возможных трудностей, мужа любит. Я ведь не знаю, что у нее в голове… Но совершенно ясно одно: путь к ее сердцу мне заказан. Все, что я мог получить, я уже получил сегодня ночью. А о большем просить бессмысленно.

Думал ли я, что собственная бескомпромиссность сыграет со мной такую злую шутку? Ожидал ли, что месть, которую я так бережно вынашивал, обернется для меня роковым проклятьем? Мог ли предположить, что собственными руками задушу единственный шанс на счастье?

Едва ли.

Мой мир рушится, кирпичик за кирпичиком, а в душе зреет никчемная, но такая животрепещущая лирика. На память приходят стихи, которые я ей читал… Музыка, которую мы вместе слушали… Обещания, которые мы друг другу давали…

Молодые, неопытные, влюбленные и беспечные, мы, сами того не понимая, творили свою собственную вселенную, в которой навсегда останется частичка наших душ. Всегда будут моменты, понятные лишь нам двоим. А в сердце навечно отпечатаются слова, сказанные в порыве неподдельной искренности…

Я убираю ладонь от лица и направляю на Диору взгляд. Больше не пытаюсь казаться круче и сильнее, чем я есть. Больше не играю.

Делаю короткий вдох и продолжаю с того места, на котором остановился четыре года назад, сидя посреди безбрежного моря рапса:

Простите мне...

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

Пока я декламирую, краски с лица Диоры медленно сходят на нет. Она бледнеет до состояния бумаги, но при этом продолжает неотрывно смотреть мне в глаза.

Сильная духом. Раненная сердцем.

Любимая, но уже не любящая в ответ.

— Уходи, — произносит одними губами. — Уходи и перестань травить мне душу. Прошу.

Коротко киваю и неуклюже принимаю вертикальное положение. Пошатываюсь и будто во хмелю бреду на выход.

В душе — минор, в груди — дыра, а в мыслях непривычно-саркастичное: «А она, черт возьми, стоит разбитого сердца».

Когда Ранель покидает мой кабинет, я медленно поднимаюсь на ноги, подхожу к двери и закрываю ее на вертушок. Убедившись, что внутрь никто не войдет, я приваливаюсь спиной к деревянной поверхности и, закрыв рот рукой, захлебываюсь беззвучными рыданиями.

Слезы горячими водопадами текут по щекам. В груди, подобно пожару, полыхает истерика. Носоглотка наполняется соленой влагой.

Я держалась как могла. До последнего держалась. Но демон все-таки меня сломил. Сделал все, чтобы проткнуть пузырь моего самообладания. Прямо истыкал его острыми иглами.

Сначала эти его бередящие душу взгляды… Потом признания, от которых мурашки бегут по коже… Ну и затем контрольный в голову — стихотворение Есенина. То самое, что я слушала четыре года назад, растворяясь в ощущениях первой любви и медовом аромате рапса. Кажется, оно называется «Письмо к женщине»… Безумно чувственное произведение. И невероятно созвучное с нашей с Ранелем историей.