Книга Дорогое удовольствие, страница 101 – Татьяна Никандрова

— Нет, это все, – дрожащим от зарождающихся слез голосом отзываюсь я, уже даже не пытаясь выглядеть равнодушной.

Мне больно. Чертовски больно. И я больше не вижу смысла это скрывать.

Астахова покидает кабинет Пеплова через одиннадцать минут и двадцать семь секунд после того, как я занесла ему на подпись документы. Через одиннадцать долбанных минут, в течение которых я горю заживо в адском пламени своих оживших страхов.

Она пересекает приемную быстрым и уверенным шагом, даже не глянув в мою сторону и, само собой, не попрощавшись. Провожаю глазами ее точеную фигуру и до соленого закусываю щеку с внутренней стороны.

Я не испытываю ненависти, нет… Мне просто дико, до трясучки страшно. Будто я – серенький зайчишка, а Саша – хищная львица, которая в скором времени разорвет меня куски. Метафорические, конечно, но все же.

Опираясь на столешницу, поднимаюсь на ноги, и медленно, словно боясь потерять равновесие, двигаюсь в сторону двери, которую последние одиннадцать минут гипнотизировала с отчаянием летчика, чей самолет внезапно лишился обоих двигателей.

Идти ужасно не хочется, да и сил с каждой секундой становится все меньше, но я отчетливо осознаю, что дальше бежать от проблем мне просто некуда. Я в тупике. Основательном и беспросветным. Единственный выход – крушить стены, которые последний год я так старательно возводила. Другого пути просто нет.

— Антон, можно? – открываю дверь и тут же выхватываю взглядом Пеплова.

Он сидит почти в той же позе, что и в прошлый раз, только теперь на его лице лежит вполне различимая мрачная тень. Антон больше не пытается сделать вид, что все в порядке, не изображает безразличие. Он выглядит, как человек, до крайности уставший и изможденный. Под глазами – темные круги от недосыпа, острые скулы выдаются сильнее обычного, а в смоляном взгляде читается апатия.

Почему я раньше не замечала столь очевидных признаков выгорания? Очевидно же, что он на пределе. Измотан до краев. Но, как ни странно, эта мысль посещает меня впервые. Наверное, я просто слишком сильно зарылась в собственные переживания и перестала замечать что-то еще…

— Да, проходи, садись, – кивает Пеплов, и по его тону становится ясно, что он прекрасно знает, зачем я явилась.

Все-таки я для Антона ни разу не загадка. Все мои мысли и чувства на поверхности. Он считывает их мгновенно и без малейших усилий. Как жаль, что я не могу похвастаться тем же по отношению к нему.

— Нам пора поговорить, – тихо произношу я, садясь в кресло напротив его стола. – Давно уже пора.

— Я тебя слушаю, – он вновь кивает, как бы демонстрируя, что полностью открыт для диалога.

Комкаю ткань юбки, перебирая в голове все подходящие для данной ситуации фразы, но все они звучат банально, фальшиво и не отражают даже сотой доли тех эмоций, которые бушуют во мне.

— Во-первых, я бы хотела поблагодарить тебя за твою доброту и щедрость, – в итоге я просто решаю говорить первое, что приходит на ум. Не анализируя и не оценивая правильность собственных слов. Пусть идет, как идет. – Перечислять все не буду, но ты и так знаешь, что сделал для меня много. Очень много. Гораздо больше того, на что я рассчитывала.

Я делаю небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. На Пеплова по-прежнему не смотрю, буравя взглядом шов оверлок на подоле юбки. Он меня не перебивает, терпеливо ожидая продолжения моей речи.