Книга Дорогое удовольствие, страница 125 – Татьяна Никандрова

Поэтому с каждым днем, с каждым месяцем я загонял себя, а заодно и ее все глубже в капкан самообмана, легкомысленно надеясь, что безвыходная ситуация разрешится сама собой…

И вот однажды капкан захлопнулся.

Тщательный обыск, заполнение каких-то бланков и изъятие мобильного телефона – вот список необходимых процедур перед свиданием в следственном изоляторе. Рей велел держаться уверенно, но сдержанно, поэтому я предельно внимательно слушаю разъяснения уполномоченных сотрудников, чтобы не переспрашивать одно и то же дважды.

В изоляторе стоит какой-то странный запах: кислого супа, чистящих средств и почему-то железа. А еще в воздухе явственно чувствуется атмосфера надломленной воли и безнадежности. Мрачно как-то все вокруг, тоскливо… И лязг металлических затворов душу леденит.

Не знаю, как люди добровольно соглашаются тут работать, но я бы на их месте из депрессии не вылезала. Уж больно безрадостно выглядит этот тусклый, изредка мигающий свет в длинных коридорах, выкрашенных болотно-зеленой краской.

Комната для свиданий представляет собой небольшое помещение, разделенное на две части стеклом. По обе стороны от него вмонтированы телефонные трубки на проводе. Те самые, которые лет двадцать назад были у всех домашних телефонов.

Если честно, раньше я думала, что разговоры через стекло, которые так часто показываются в американских фильмах про тюрьму, не имеют ничего общего с нашей российской действительностью. Но, оказывается, очень даже имеют. Значит, и правда придется обходится без прикосновений и без возможности почувствовать близость человека – только голос и картинка.

Я сажусь на небольшой деревянный табурет и принимаюсь тревожно перебирать пальцами ткань юбки. Нервничаю просто ужасно. Ладони мокрые, сердце в груди гудит, и даже желудок то и дело сжимается от волнения.

Мы с Антоном не виделись больше трех месяцев. Это же много, чертовски много! Интересно, он обрадовался, когда узнал о моем стремлении его навестить? Или отнесся к этой новости с типичным «пепловским» равнодушием? Боже… А вдруг он и вовсе не хотел меня видеть?

Находясь в квартире Рея и Риты я даже не сомневалась в правильности принятого решения, а теперь вот почему-то боюсь… Вот будет кошмар, если Пеплов не придет на свидание, тем самым окончательно разорвав нашу и без того хлипкую, держащуюся на одних лишь воспоминаниях связь…

Пока я барахтаюсь в своих трусливых мыслях, дверь по ту сторону стекла распахивается и в комнату уверенной неторопливой походкой входит Он.

Держится так, словно мы с ним не в СИЗО встречаемся, а в его офисе. Мне так и хочется подскочить на месте и выпалить: «Добрый день, Антон Максимович!» Удивительно, но даже в обстановке казенной убогости он выглядит впечатляюще круто. Этакий лев, временно заключенный в клетку, но ни на секунду не сомневающийся в том, что его место на свободе.

Первое слово, возникающее в голове при виде Пеплова, – это слово «люблю». На несколько секунд меня прямо-таки переклинивает от щемящей нежности, которая горячей карамелью плавит сердце. Он все такой же красивый и статный. Аккуратно зачесанные назад волосы, легкая небритость и острый взор, затянутый беспросветный мглой, – вот он, мой любимый мужчина. Первый и пока что единственный.