Книга Никто не узнает, страница 72 – Татьяна Никандрова

— Отвечай! — кричу я, напирая на мать всем телом.

— Нет, но… — ее воинственный настрой куда-то улетучился, и она потрясенно хлопает глазами.

Ну еще бы. Мои предыдущие истерики проходили вдали от ее глаз.

— Вот именно поэтому ты не имеешь права меня судить! Не смей думать, что понимаешь, через какой ад я прошла! Не смей говорить мне ни о детях, ни об Олеге! Потому что ты ни черта не знаешь! — голос у меня надрывный и звенящий отчаянием. — Я живу, как умею! И справляюсь так, как могу! Не смей, не смей меня ни в чем винить!!!

Меня трясет. Нешуточно так трясет. Зубы ударяются друг об друга, руки ходят ходуном, а тело покрыто мурашками, как от озноба. Не удивлюсь, если поднялась температура. Иногда такое случается.

Срываюсь с места, торопливо просовываю ноги в туфли, и спотыкаясь, выбегаю наружу. Теплый летний ветер ласково касается щек, осушая слезы, но они то и дело снова катятся из глаз.

Чертова влага. Ненавижу. Ненавижу ощущать себя раздавленной и жалкой.

Господи, только бы справиться без таблеток.

Богдан

Нетерпеливый в звонок в дверь прорезает тишину. Вздрагиваю, едва не свалившись с дивана. Оказывается, я задремал. Прямо с листами, исписанными рифмами, на коленях и карандашом в руках.

Встаю на ноги, провожу рукой по лицу и волосам, пытаясь взбодриться, и бреду в коридор. Тот, кто стоит снаружи, вновь и вновь выжимает кнопку звонка до предела. Ему явно невтерпеж.

— Да иду-иду, — с этими словами я распахиваю дверь и… Потрясенно застываю.

Передо мной стоит Карина. Заплаканная, трясущаяся, бледная. Под глазами разводы от туши, тонкие пальцы в смятении заламывают друг друга, рот дрожит.

— Что…

— Ничего не спрашивай, — она залетает в квартиру, подобно вихрю, и со спешной горячностью приникает к моим губам.

Целует. Жмется. Льнет. Так, будто я ей очень нужен. Будто я ее единственное спасение в этом жестоком, сволочном, пропитанном лицемерием мире.

Одной рукой обвиваю ее тонкую спину, другой захлопываю дверь. Обнимаю ее подрагивающее тело, убираю с лица прилипшие волосы, отвечаю на соленый поцелуй. Соленый — потому Карина до сих пор плачет. Не навзрыд, а тихонько, словно оплакивает нечто давно минувшее.

Вы же знаете, что боль со временем притупляется? Поначалу человек страдает громко, с криками, а потом просто бесшумно плачет, прокатывая по щекам литры слез.

Вот у Карины, кажется, второе. Я не психолог и не великий эмпат, но чувствую, что ее боль не резкая и не острая, а, скорее, ноющая, фоновая. Та, с которой учишься жить. Она давит, теснит, но не вспарывает кишки безысходностью.

Именно поэтому ее не всегда видно со стороны.

Но это вовсе не значит, что ее легко переносить.

Мы с Кариной залетаем в спальню, и она начинает с каким-то буйным остервенением сдирать с меня одежду. Создается ощущение, что раздеть меня — для нее сейчас жизненно важно, поэтому я не сопротивляюсь. Не задаю вопросов. Не пытаюсь разобраться в причинах ее странного поведения.

Пускай действует так, как ей хочется. Так, как ей проще. Ведь именно за этим она сюда и пришла — за облегчением.

Совершенно голый я откидываюсь на простыни и замираю, наблюдая за тем, как Каринина одежда летит на пол. Она не позволила мне помочь — обнажается сама. Резко, торопливо, с какой-то суетливой порывистостью в движениях.