Книга Не мой формат, страница 19 – Кира Северина

* * *

Внутри было хуже, чем я готова была признать вслух.

Темно — по-настоящему, не «приглушённый романтический свет», а так, что собственную руку видишь только воображением.

Где-то капала вода. Где-то скрипело. Где-то — и это было особенно мило — кто-то методично точил что-то железное обо что-то железное.

— Загадка, — раздался из динамиков бесплотный голос. — «Я говорю без рта и слышу без ушей. У меня нет тела, но я оживаю с ветром. Что я?»

— Эхо, — сказали мы с Максомодновременно.

Где-то впереди вспыхнул тусклый зелёный указатель — путь открылся. Я даже не успела возгордиться нашим интеллектуальным единством, потому что слева, совсем близко, раздался треск.

Знакомый, нехороший треск. Электрический.

Из темноты выступил Актёр.

Я пишу его с большой буквы, потому что он того заслуживал: метра два, лицо в потёках, в руке — электрошокер, который он включил так, чтобы между контактами проскочила синяя искра.

Очень убедительная синяя искра.

Где-то в глубине дома взвизгнули. Потом ещё раз. Потом чей-то голос отчаянно заорал: «Я снимаюсь! Слышите?! Выпустите меня, я снимаюсь!» — и я поняла, что прямо сейчас, в этой темноте, кого-то из двенадцати пар вычёркивают из списка.

Не голосованием. Просто человек решил, что любовь и приз не стоят вот этого конкретного латексного господина с искрящейся палкой.

Я бы его поняла. Я сама была близка.

Актёр сделал шаг. Шокер затрещал ближе.

И вот тут я перестала быть журналистом, скептиком, грозой постановочной романтики и автором десяти язвительных колонок.

Я стала просто человеком в темноте, к которому идёт двухметровый кошмар с электричеством в руке.

Я дёрнулась назад и врезалась в Макса.

* * *

Дальше всё случилось быстро и одновременно очень, очень медленно.

Его рука обхватила меня поперёк живота, и я невольно вогнулась, потому что его ладонь легла точно туда, где под тонкой тканью уже начинал гореть живот.

Тепло его тела просачивалось сквозь мою рубашку, и мне показалось, что я таю прямо у него в руках.

Вторую руку он выставил вперёд, заслоняя нас обоих, и шагнул так, что между мной и треском оказался он. Весь. Целиком. Стена.

— Я держу, — сказал он мне на ухо. Низко, ровно, без капли той отрепетированной лёгкости. — Не дёргайся. Я тебя не отпущу.

И страх — вот что унизительно — никуда не делся. Он просто… сместился.

Перестал быть про Актёра и стал про то, что я чувствую спиной всё его тело. Каждый сантиметр.

Что его рука лежит у меня поперёк живота, удерживая, и ладонь у него горячая даже сквозь ткань.

Что его дыхание шевелит мне волосы у виска.

Что сердце у него под моей лопаткой бьётся быстро — быстрее, чем у человека, который «просто следит за реквизитом».

Актёр затрещал шокером прямо перед нами.

Я вжалась в Макса сильнее, до глупого, до конца, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом его рука на моем животе чуть сжалась, а бедро, прижатое к моим ягодицам, неуловимо подалось вперед. Я услышала его сдавленный вдох — не от страха, а от сдерживаемого усилия.

— Ника, — сказал он. Не «Соболева». Ника. — Посмотри на меня.

Я повернула голову. Он наклонился.

В кромешной темноте я не видела почти ничего — но его лицо было так близко, что я различала и щетину, и ту самую ямочку, которой сейчас не было, потому что он не улыбался.