Книга Измена. Шипы, страница 10 – Елена Валерьева

Собака.

Он рассказывал про собаку. Про огромного дога, который вечно лезет на диван, хотя ему запрещают. Про младшего сына, который однажды покрасил псу ухо фломастером. Про старшего, который делает вид, будто не любит никого, но если Глеб заболеет, не отходит от его кровати. Про жену, которая хочет посадить цветы перед домом, потому что «голая земля выглядит как незажившая рана».

Он рассказывал.

Много. Слишком много для мужчины, который якобы несчастлив в браке.

Я ведь не дура. Я слышала, как он говорит о них. Не как о людях, от которых мечтает сбежать. А как о собственной плоти. С раздражением иногда, с усталостью, с привычной мужской жалобой на бесконечные требования семьи — да. Но не с пустотой. Не с равнодушием. И всё равно я шла дальше. Потому что к тому моменту уже было поздно отыгрывать приличную девочку обратно.

А когда я поняла, кто передо мной, уйти не смогла.

Мне нужно было услышать её голос. Посмотреть в глаза. Понять, как он живёт там, куда после меня возвращается. Я задавала вопросы и одновременно ненавидела себя за каждый. Но остановиться не могла. Как будто если дотронусь до его настоящей жизни рукой, она станет менее страшной. Более понятной. Поддающейся.

Она сказала: двое детей.

Она сказала: муж помогает.

И я чуть не рассмеялась ей в лицо.

Не потому, что было смешно. Потому что боль иногда маскируется под злость, а злость — под смех. Помогает? Чем? Тем, что после меня едет к ней и ест её ужин? Тем, что покупает кроватку нашему ребёнку по телефону, пока сидит у неё на кухне? Тем, что обещает «скоро всё решить» уже третий месяц подряд?

Но потом я увидела, как она это сказала. Без хвастовства. Не напоказ. Просто как человек, который всё ещё верит в свой дом. И мне стало стыдно. Так резко, что даже затошнило.

Стыд, ревность и беременность — отвратительная смесь. Тебя качает на ровном месте.

Когда я вернулась домой, меня уже трясло. Квартира была маленькая, съёмная, слишком светлая и чужая. На подоконнике — базилик в дешёвом горшке, который я купила зачем-то, будто мне правда хотелось играть в семью в этих голых стенах. В холодильнике — творог, яблоки, минеральная вода и коробка клубники, на которую я теперь смотреть не могла.

Я позвонила Андрею сразу.

Он не ответил.

Позвонила ещё раз.

Потом ещё.

Я ходила от окна к дивану, держась за поясницу, хотя срок был ещё не такой большой, чтобы мне уже всё время хотелось за что-то держаться. Просто тело вдруг стало чужим. Тяжёлым. Настороженным. Как будто оно тоже чувствовало, что я сегодня слишком близко подошла к краю.

Когда он наконец ответил, я уже была на грани слёз.

Разговор вышел хуже, чем я ожидала. А я ожидала плохо.

Он злился. Испугался, конечно, тоже, но мужской страх почти всегда первым делом переодевается в раздражение. С ним невозможно говорить, когда он боится. Он сразу становится жёстким, колючим, как будто если надавит на тебя сильнее, то сам перестанет тонуть.

— Ты в своём уме?

— Ты понимаешь, что натворила?

— Не звони сюда.

Каждая фраза — как пощёчина. Хотя я, наверное, заслужила.

После звонка я долго сидела на полу у дивана и смотрела в стену. Потом всё-таки заплакала. Без красивых рыданий, без киношной истерики. Просто слёзы текли и текли сами собой, а я вытирала их ладонью и злилась, что выгляжу жалко даже наедине с собой.