Книга Измена. Шипы, страница 26 – Елена Валерьева

Он сжал в руках рубашку.

— Я не хотел.

— О, любимая мужская песня.

— Это правда!

— А что ты хотел? — спросила я тихо. — Скажи мне, пожалуйста. Ты хотел трахать молодую девку и при этом приходить домой к ужину? Хотел ребёнка на стороне без последствий? Хотел, чтобы я случайно ничего не узнала и мы вместе выбирали обои в детскую, пока у тебя в другом конце города растёт ещё один сын или дочь?

Он побледнел.

— Не говори так.

— А как? Красивее? Тоньше? С метафорами?

Он отвернулся и сел на край кровати.

Вот тут меня качнуло. Потому что на секунду в нём мелькнул тот Андрей, которого я знала: уставший, запутавшийся, настоящий. И именно это было самым опасным. Жалость к человеку, который тебя предал, действует как яд в сахаре.

— Это не потому, что ты стала плохой, — сказал он глухо.

Я замерла.

Какая поразительная мужская наивность. Как будто после измены женщину больше всего волнует именно это — «не потому, что ты плохая». Будто ей нужно экспертное заключение о своей ценности от человека, который только что раздавил её достоинство.

— Спасибо, — ответила я. — Великодушно.

Он поднял на меня глаза.

— Я серьёзно.

— А я нет.

Я подошла ближе.

— Слушай меня внимательно. Ты больше не будешь входить в этот дом без звонка. Не будешь устраивать разговоры «давай всё обсудим», пока я не готова. Не будешь выносить мозги детям своими страданиями. И не смей делать из неё жертву рядом со мной. Ты меня понял?

— Вера…

— Ты. Меня. Понял?

Он кивнул.

— Да.

— Отлично.

Он застегнул сумку.

Потом встал и вдруг сказал:

— Я люблю детей.

Я закрыла глаза.

— Это ты им скажи. Не мне.

— И тебя любил.

Время будто споткнулось.

Я открыла глаза медленно.

— В прошедшем времени? Как удобно.

— Я не это имел в виду.

— А мне всё равно, что ты имел в виду.

Он шагнул ко мне.

— Вера, я…

— Не надо. Не смей сейчас копаться в трупе брака, как будто хочешь проверить, ещё тёплый или уже нет.

Это было жестоко. Но нужно.

Он замер.

Потом взял сумки и вышел.

Я дошла за ним до двери, дождалась, пока машина уедет, и только тогда заметила, что всё это время держала ногти в собственной ладони так сильно, что остались полумесяцы.

Во дворе у стены стоял мой куст.

Я вдруг вспомнила, что так и не посадила его.

Сняла куртку, взяла лопату и пошла в палисадник.

Земля после дождя была мягкой. Тяжёлой. Послушной.

Я копала быстро, зло, почти яростно. Комья летели в стороны, руки дрожали, волосы падали на лицо. Потом достала куст из пакета и опустила в яму.

Тонкие колючие ветки качнулись.

— Ну давай, — сказала я сквозь зубы. — Приживайся.

Как будто это было не про растение.

Развод начался ещё до суда.

Не на бумаге. В теле.

В привычках.

В том, как ты вдруг понимаешь, что больше не знаешь, куда ставить кружку утром. Что никто не покупает твою зубную пасту автоматически. Что ребёнок не прибежит вечером показать дурацкую аппликацию. Что старший сын не хлопнет дверцей холодильника так, будто лично тебе мстит за все проблемы человечества. Что собака не влезет на полкровати, сделав вид, будто весит двадцать килограммов, а не семьдесят.

С Лизой было тихо.

Слишком тихо.

Она старалась. Я это видел. Готовила, хотя её мутило от запахов. Искала кроватку в интернете. Говорила о ребёнке. Спрашивала, какие обои лучше в уголок для малыша, хотя уголком была половина комнаты. Пыталась строить из будущего хоть какую-то мебель.