Книга Измена. Шипы, страница 52 – Елена Валерьева

Вот оно.

Он тоже заметил.

И, похоже, проверял меня так же безжалостно, как я сам пытался проверять Веру.

— С чего ты взял? — спросил осторожно.

Матвей пожал плечами.

— Просто спросил.

Ложь. Научился у взрослых.

— Не знаю, — сказал я.

— А если будет, ты что?

Я смотрел на сына и понимал, что отвечать надо очень аккуратно. Но аккуратность в разговорах с подростками чаще всего выглядит как трусость.

— Ничего, — сказал я после паузы. — Это её жизнь.

Он впервые поднял на меня глаза.

— Ого. Прям здраво.

— А ты чего ожидал?

— Не знаю. Что ты опять сделаешь лицо, как будто тебя предали.

Фраза вошла точно.

Я криво усмехнулся.

— Очень смешно.

— Нет. Не смешно, — сказал он спокойно. — Просто странно было бы.

Он снова уткнулся в тетрадь, а я сидел и чувствовал, как у меня медленно горят уши.

Собственный сын считал меня способным на обиду из-за того, что жизнь бывшей жены движется дальше.

И, что хуже всего, был прав.

— Матвей, — позвал я.

— М?

— Ты меня ненавидишь?

Он застыл с ручкой в руке.

Тихо. Долго.

Потом выдохнул.

— Нет.

Я ждал продолжения.

— Я бы, может, и хотел. Так проще. Но нет.

Он отложил ручку.

— Я тебя не ненавижу. Я просто… — он запнулся, и в этот момент в нём вдруг проступил не взрослый циник, а мой мальчик. Очень уставший мальчик. — Я не понимаю, как ты мог так сделать.

Вот она. Самая страшная фраза не от жены, не от суда, не от любовницы.

От сына.

Потому что в ней нет истерики. Только обрушившееся уважение.

Я долго молчал.

— Я сам до конца не понимаю, — сказал в итоге.

— Это ещё хуже, — ответил он.

И я не нашёл, что возразить.

Ночью Лиза не спала. Ворочалась, тяжело дышала, вставала в туалет, потом снова ложилась. Я лежал рядом и чувствовал, как пространство между нами становится не просто напряжённым — осмысленным. Она уже всё знала, хотя мы почти не разговаривали на эту тему прямо.

Под утро она сказала в темноте:

— Ты становишься чужим, когда думаешь о ней.

Я открыл глаза.

— Я не…

— Не надо. — Голос был усталый, без злости уже. — Просто не надо. Я лежу рядом и чувствую. Как будто у тебя лицо уходит куда-то, где меня нет.

Я повернулся к ней.

— Лиза…

Она не дала договорить.

— Самое мерзкое, знаешь что? Я ведь понимаю, что ты и меня тоже любил. По-своему. Иначе не было бы всего этого. Но с ней у тебя жизнь. А со мной… катастрофа.

Я хотел возразить.

Сказать, что это не так.

Но слова застряли.

Потому что именно в таких формулировках всё вдруг становилось пугающе точным.

Когда женщина беременна, все вокруг начинают разговаривать с ней так, будто она одновременно хрустальная ваза и слегка недоразвитый ребёнок.

— Не нервничай.

— Отдыхай больше.

— Думай о хорошем.

— Тебе нельзя волноваться.

Как будто нервная система подчиняется приказу. Как будто можно просто взять и перестать чувствовать, если это вредно плоду.

На восьмом месяце я стала особенно злой.

Не истеричной — это было бы даже проще. Именно злой. Сухо, почти трезво злой. На Андрея. На его мать. На Веру, хотя это несправедливо. На себя сильнее всего.

Потому что наконец перестала врать себе.

Раньше я всё ещё думала, что время сделает своё. Что если он поживёт со мной, привыкнет, увидит ребёнка, если мы переживём первую бурю, то всё как-то уложится. Не станет счастливым — нет, я не настолько наивна, — но хотя бы станет настоящим.