Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 14 – Елена Соболь

Я сидела в ее гостиной, в этом старом доме с тяжелыми шторами, темным буфетом и запахом яблочного варенья, и впервые за много дней позволила себе не держать лицо. Не плакать еще — просто сидеть так, как будто позвоночник вынули и заменили на веревку.

— Я чувствую себя идиоткой, — сказала я.

— Нормально.

— Что в этом нормального?

— В том, что тебя обманули. Ненормально — если ты теперь будешь обманывать себя сама.

Потом она дала мне номер Олега Викторовича.

Адвоката.

Старой школы.

Не блестящего телевизионного бойца, а сухого, очень умного мужчину с глазами врача, который видел уже слишком много человеческой жадности, чтобы удивляться ей на приеме.

Мы встретились на следующий день.

Кабинет был неприметный, в старом доме в центре. Никакого пафоса, стекла и дизайнерской мебели, которую так любил Гордей. Темный шкаф, папки, чайник, тихие часы на стене. Место, где реальность не упаковывают красиво.

Олег Викторович выслушал меня почти без вопросов.

Только иногда делал пометки.

Когда я закончила, он снял очки и сказал:

— Сочувствую. Но вам нужно понимать главное: проблема не в любовнице.

— Я уже поняла.

— Хорошо. Проблема в том, что ваш муж — не просто изменяющий мужчина. Он человек системы и власти. Значит, развод будет не эмоциональным, а операционным.

Операционным.

Слово ударило точно.

— Что это значит на человеческом языке? — спросила я.

— Это значит, что он не будет просить. Он будет перераспределять.

— Деньги.

— Имущество.

— Репутацию.

— Детей.

— Вашу профессиональную позицию.

— И ваше внутреннее состояние, если вы дадите.

Я молчала.

Потому что это было именно тем, что я уже чувствовала спинным мозгом, но боялась назвать.

— Мне есть на что рассчитывать? — спросила я.

Олег Викторович склонил голову.

— В каком смысле?

— Не остаться с тремя детьми в роли нервной бывшей жены, которой все объяснили “сложностью ситуации”.

Он впервые позволил себе очень короткую, мрачную улыбку.

— Если будете действовать умно — да. Если будете действовать из боли — он сожрет вас быстрее, чем подпишет первый документ.

Я прикрыла глаза.

— Чудесно.

— Это не чудесно. Это правда.

Мы говорили почти два часа.

О доме.

О счетах.

О том, что оформлено на меня, а что — на него, его структуры, его мать, доверенных лиц.

О школе девочек.

О графиках.

О моей работе.

О том, как важно фиксировать каждый эпизод давления.

Чем дольше мы говорили, тем отчетливее я понимала: я жила богаче, чем была защищена.

Почти все, что казалось “нашим”, по-настоящему было его.

Или чьим-то его.

Дом.

Загородный участок.

Часть машин.

Инвестиции.

Даже фонд, через который я помогала нескольким программам при роддоме, тоже опирался на его круг.

Красивый золотой мир, внутри которого я ходила как жена заммэра, вдруг начал раскрываться не дворцом, а продуманной системой зависимости.

Когда я вышла на улицу, шел мелкий снег с дождем.

Я стояла на крыльце с папкой в руках и думала только об одном:

он уже давно сделал так, чтобы мне некуда было уходить красиво.

И, кажется, именно в этот момент у меня впервые родилась не просто обида.

Злость, способная работать.

--

Гордей начал с денег.

Не потому, что любил деньги больше всего.

А потому, что понимал: для женщины, прожившей годы в системе его ресурса, финансовый удар — это не просто вопрос карт и счетов.