Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 42 – Елена Соболь

И в этом доме, среди света, дерева и сосен, я неожиданно почувствовала не стыд, а просто существование.

— О чем думаешь? — спросил Даниил.

— О том, что рядом с красивыми вещами я обычно начинаю думать, достаточно ли сама красива для них.

Он медленно повернулся ко мне.

— И?

Я усмехнулась.

Почти горько.

— И это, наверное, самый унизительный способ испортить себе жизнь.

Пауза.

Потом его голос — тихо, низко:

— Влада, ты вообще понимаешь, как входишь в пространство?

Я посмотрела на него.

— Сейчас прозвучит что-то опасное?

— Возможно.

— Тогда лучше не надо.

Он кивнул.

Но сказал все равно:

— Ты входишь в пространство так, что оно становится живым. Не украшением. Не фоном. Живым.

Сердце ударило слишком сильно.

Почти больно.

Почти в горло.

Вот она.

Та грань, которой я так боялась.

Когда мужской взгляд перестает быть просто поддержкой и начинает касаться женщины целиком.

Не как матери.

Не как жертвы.

Не как удобной помощницы в войне.

А как тела.

Как присутствия.

Как желания.

Я отвернулась к окну.

— Не сейчас, — сказала очень тихо.

И услышала за спиной спокойное:

— Не сейчас.

Никакого давления.

Никакой обиды.

Никакого “я же вижу”.

Просто принятие рамки.

И именно это добило окончательно.

Потому что, кажется, впервые в жизни я встретила мужчину, рядом с которым могла сказать “не сейчас” и не бояться, что за этим последует наказание, насмешка или осада.

--

Илья приехал вечером того же дня.

Не по Милане.

Не по Волкову.

По мне.

То есть формально, конечно, по делу.

Он привез новые бумаги для Олега Викторовича, распечатки по одному из тендерных хвостов Гордея и черновик заявления по давлению через опеку.

Но когда я открыла дверь, увидела его лицо и поняла: он приехал еще и посмотреть, в каком я состоянии после всей этой недели.

Это было одновременно приятно и невыносимо.

Слишком много мужского внимания вокруг женщины, которая только что вышла из разрушенного брака, — опасная вещь.

Даже если это внимание разного качества.

Даже если одно из них — вообще не любовь, а просто сильная, честная поддержка.

Тело все равно устает различать.

— Ты устала, — сказал он вместо приветствия.

— А ты, как всегда, пугающе наблюдателен.

Он вошел, снял куртку и опустил взгляд на мои руки.

— Ты дрожишь.

Только тогда я заметила.

Да.

Чуть-чуть.

В пальцах.

После дома, после Даниила, после всего.

— У меня сегодня был слишком насыщенный день мужчинами, — ответила я.

Илья поднял глаза.

Внимательно.

Слишком внимательно.

— В каком смысле?

Я вдруг поняла, как это прозвучало.

И внутри мгновенно вспыхнуло раздражение — на себя, на ситуацию, на то, что я вообще обязана сейчас лавировать между мужскими чувствами, когда у меня полжизни лежит в руинах.

— В прямом. Сначала Волков по телефону. Потом комиссия. Потом дом Миланы. Потом ее брат. Потом ты.

Илья медленно кивнул.

— Понял.

Его голос стал ровнее.

Холоднее.

Как будто он мгновенно убрал что-то назад, не позволяя ни себе, ни мне зайти на зыбкую территорию.

Это было правильным.

И почему-то болезненным.

Мы сели за кухонный стол.

Я разложила бумаги.

Он объяснял, где что важно.

Что подтверждает цепочки.

Какие фамилии всплывают рядом с Гордеем уже системно.

Говорил четко, быстро, по делу.

Я слушала.

Но где-то на заднем плане внутри жило другое: