Книга В объятиях тирана, страница 72 – Валентина Кострова

— Инна, — его шепот обволакивает меня, заставляет какие-то неведомые струны во мне звенеть. — Я знаю, тебе обидно, досадно, возможно, ты меня даже ненавидишь. Я понимаю. Но я не умею просить прощения, извиняться, учиться этому не планирую. Но… Мне хочется сделать тебе приятное. Только не отказывайся и не упрямься. Прими мой подарок.

Я сглатываю. Я начинаю отсчитывать последние секунды своей жизни. Самые яркие события за последние годы проносят перед глазами. Мысленно молюсь даровать мне еще чуть-чуть больше жизни. Марат направляется к сейфу. Теперь я знаю, как выглядит смерть. Брутальная, эгоцентричная, местами очаровательная. В руках моей смерти появляется коробочка. Минутная пауза. Глаза смерти удивленно распахнуты.

Шароев оборачивается ко мне. Внимательно смотрит. Черная бровь вопросительно выгибается. Ему нет нужды вслух спрашивать. Я молчу. Молчу, будто мне отрубили язык. Не в состоянии вымолвить и слова в свое оправдание. Хотя почему должна чувствовать себя виноватой за то, что забрала свой документ? Не понимаю.

Пока мысли подобно гусеницам ползают в моей черепушке, Марат метеором вылетает из кабинета в приемную. Возвращается быстрее, чем я успеваю сделать вдох. В его руках моя сумка. Все содержимое вываливает на стол.

— Где? — рычит шеф, сверкая сердитым взглядом. Я молчу и не шевелюсь. Едва жива.

Марат подлетает ко мне и шарит руками по моему телу. Бесцеремонно, нагло. Конечно, находит паспорт. Часто дышит, сверлит яростным взглядом. Челюсть настолько напряжена, что мельком беспокоюсь о его зубах. Раскрошит, потом долго будет восстанавливать. На виске пульсирует жилка. Взгляд маньяка, жаждущего убить. Он толкает меня к стене. Больно об нее ударяюсь. Зажмуриваю глаза, как только замечаю, как Шароев вскидывает руку. Бить будет? Урод конченный! Но чего удивляться, подонок он и в Африке подонок.

Удар приходится рядом с моим ухом. Мне страшно открыть глаза. Не хочется попасть под раздачу, пусть за меня отдувается невинная стена. Еще удар. Вздрагиваю и вся сжимаюсь, ожидая затрещину.

— Дура безмозглая! Думаешь от меня можно сбежать? Хер то там! — шипит разъяренно Марат, обжигая меня своим горячим дыханием. Я все еще с закрытыми глазами. Мне безумно страшно, коленки подгибаются.

— Ты еще видимо не усекла, что отныне ты моя! И я тебя никуда не отпущу! Ясно? — рыкает Маратик, отдирает меня от стены.

Я открываю глаза. С ужасом смотрю на перекошенное от злости лицо шефа. Он явно не контролирует себя, ибо как объяснить то, что сейчас хватает за лацканы пиджака и сдирает его с меня. Страх становится огромным, заставляет меня сопротивляться.

Не хочу! Не хочу!

Пытаюсь это выкрикнуть, но из пересохшего горла вырываются жалкие хрипы. Я словно борюсь за свою жизнь, упираюсь ладонями в мускулистую грудь, пытаюсь оттолкнуть. Куда там! Проще гору сдвинуть с места, чем Шароева.

Впиваюсь ногтями в его предплечья, как только Тахирович начинает задирать юбку к талии. Шиплю, тянусь теперь к его лицу. Он понимает мои намеренья, перехватывает руки, разворачивает меня спиной к себе. Выгибаюсь, дергаюсь, но все безрезультатно. Властные руки оказываются на моей груди, одним рывком рвет блузку. Маленькие беленькие пуговицы разлетаются в разные стороны. Я охаю от шока, от страха, от удивления. Меня тут же обхватывают за шею, толкают в сторону переговорного стола. Стулья ногой отодвигают, они падают. Я оказываюсь расплющенной на столешнице. Мне холодно. Мне больно. Мне страшно. Край впивается в живот.