Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 20 – Елена Валерьева

Я встала.

— Хорошо. Дети останутся здесь. Мы выйдем в маленькую гостиную.

Уже в гостиной, когда дверь закрылась, он заговорил быстро, зло, сбивчиво — как все люди, которые не готовы к тому, что их поймали не на подозрении, а на факте.

— Между мной и Мариной ничего такого нет.

— Конечно, — кивнула я. — Просто ты выводишь через неё деньги, звонишь ей на семейном празднике и говоришь, что сам решишь, когда скажешь жене. Совершенно платонический инвестиционный климат.

— Ты следила за мной?

— Нет. Ты просто обнаглел.

Он шагнул ближе.

— Алина, послушай меня. Это временная схема. Я хотел сначала всё устроить, а потом объяснить.

— Что именно? Что ты заранее прячешь деньги? Или что собирался оставить меня дурой с детьми и сказкой о сложных финансовых обстоятельствах?

Он замер. И вот тут я увидела это.

Не раскаяние.

Не стыд.

Расчёт.

Он сейчас лихорадочно думал не о том, как больно мне сделал, а о том, сколько именно я успела узнать.

Это было хуже измены. Гораздо хуже. Потому что измена ещё может быть слабостью. Подлостью, похотью, эгоизмом — чем угодно, но иногда хотя бы хаотичной. А когда человек планирует, просчитывает, оформляет, переводит, прячет и при этом каждый вечер ест с тобой за одним столом — это уже не страсть.

Это архитектура предательства.

— Ты рылась в моих бумагах? — спросил он наконец.

Я рассмеялась.

— Боже, какая поразительная мужская логика. Тебя поймали на попытке обобрать семью, а ты страдаешь, что жена неуважительно посмотрела в документы.

— Не переворачивай!

— А что, правда глаза режет?

— Да ты вообще не понимаешь, как это всё работает!

— Прекрасно понимаю. Ты решил, что я удобная. А удобных женщин мужчины любят обнулять заранее — вдруг потом предъявят счёт.

Он побагровел.

— Я всё это делал в том числе для нас!

— Не смей, — сказала я очень тихо. — Не смей даже пытаться заворачивать своё свинство в слово «мы».

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату бесшумно протиснулся Федор. Сел. Посмотрел на Игоря. И громко, выразительно чихнул.

Я закрыла глаза на секунду.

— Даже кот тебя осуждает.

После юбилея мир не рухнул. Он просто очень быстро и с удовольствием растащил новости по всем каналам доставки. К утру понедельника половина родни уже знала, что у Игоря «какая-то Марина», дед швырнул в него челюстью, а я, по версии тёти Лиды, «стояла как княгиня на пожаре».

Римма Степановна успела донести сокращённую версию событий до трёх соседок, двух аптекарш и продавщицы мяса. Моя мама позвонила в восемь утра с вопросом:

— Ты жива?

— Пока да.

— А он?

— К сожалению, тоже.

— Ничего. Жизнь длинная.

Вот за что я любила свою мать — она умела поддержать не лаской, а перспективой.

Игорь ночевал в кабинете. Нет, не потому что я устроила высокую драму с выгоном на мороз. До этого я ещё дойду красиво и с логистикой. Просто в тот вечер, после нашей «беседы» и общесемейного позора, мне было физически противно видеть его рядом. Когда человек спит рядом с тобой после того, как пытался тихо увести деньги и жизнь в сторону другой женщины, у него не лицо на подушке, а оскорбление.

Утром я спустилась на кухню первой. И впервые за много лет не стала думать, что приготовить ему на завтрак. Сделала детям сырники — нежные, с ванилью и лимонной цедрой, обжаренные до золотистой корочки, со сметаной и клубничным вареньем. Матвею — какао. Вере — чай с мятой. Себе — кофе такой крепости, что при желании им можно было воскрешать мёртвую волю к жизни. На Игоря я не рассчитывала вообще.