Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 42 – Елена Валерьева

— Это из-за Марины? — спросил он.

О. Значит, уже нажаловалась. Прелестно.

— Нет, Игорь. Это из-за тебя. Марина — просто неприятное приложение к основной ошибке.

Вера не подняла глаз от телефона, но уголок её рта чуть дёрнулся. Матвей, наоборот, поднял голову и спросил:

— А можно после ужина посмотреть, как папу выселяют?

— Нельзя, — сказала я.

— Жаль.

Игорь закрыл глаза.

— Я не могу так больше жить.

— Слушай, какое совпадение, — ответила я. — Я тоже.

Он сделал шаг вперёд. Я подняла ладонь.

— Нет. Сегодня мы будем говорить на расстоянии. Мне так комфортнее.

На секунду мне даже показалось, что он сейчас сорвётся. Закричит. Ударит по столу. Скажет какую-нибудь мужскую мерзость из серии «ты сама меня довела». Но нет. Игорь уже был не в той форме. Когда человек долго живёт на чужой энергии, а потом его отрубают от розетки, он не взрывается — он гаснет рывками.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он.

— Да, — сказала я.

Не громко.

Не торжественно.

Не театрально.

Просто да.

Дети замерли.

Федор открыл один глаз.

Жозефина подняла морду.

Игорь выдохнул медленно.

— Хорошо. Тогда я уйду.

Матвей шёпотом сказал Вере:

— Это было проще, чем я ожидал.

— Молчи, — так же шёпотом ответила она.

Я смотрела на мужа и не чувствовала ничего, кроме огромной усталой ясности.

— Сегодня ты ночуешь в кабинете, — сказала я. — Завтра до обеда забираешь вещи первой необходимости. Остальное я соберу.

— Как великодушно.

— Нет. Просто я не хочу, чтобы ты копался по дому неделями, как призрак собственной глупости.

Он развернулся и ушёл. А я села за стол и вдруг поняла, что у меня дрожат руки. Вера молча взяла меня за пальцы. Матвей тихо спросил:

— Мам, а теперь уже точно всё?

Я посмотрела на них.

— Теперь — да.

И только тогда поняла, что вместе с болью в груди у меня почему-то растёт и облегчение. Такое огромное, что дышать почти страшно.

Собирать вещи человека, которого когда-то любила, — это очень странное занятие. Вроде бы руки делают простое и понятное: рубашки в одну коробку, свитера в другую, документы отдельно, ремни, часы, обувь, зарядки, носки, трусы, туалетные принадлежности, провода, какие-то глупые мелочи, без которых мужчины почему-то уверены, что умрут уже через сутки. А внутри в это время происходит нечто куда менее линейное.

Ты вспоминаешь.

Вот эта рубашка была на нём в тот вечер, когда мы первый раз повели детей в парк аттракционов.

Вот этот серый свитер я покупала сама, потому что ему шёл дымчатый цвет.

Вот эта книга стояла у кровати и так и не была дочитана.

Вот этот ремень он вечно искал.

Вот эти духи когда-то казались мне запахом дома.

Господи. Как же много в браке накапливается вещей, в которых потом ещё долго бродит призрак того, кем человек для тебя был. Не есть — а именно был.

Я складывала всё это в коробки и понимала: люблю я теперь не его. А память о себе прежней рядом с ним. Той, которая ещё надеялась. Это разные вещи. Очень.

Мама, конечно, пришла помогать. Потому что нельзя просто так позволить дочери собирать мужнины пожитки без материнского комментария. Это противоречит всем законам русской семейной мифологии.

— Так, — сказала она, входя в спальню с мусорными пакетами и выражением лица «сейчас всё организуем». — Сортируй. Носки к носкам, понты к понтам.