Книга Мой персональный Люцифер, страница 98 – Энже Граф

Но я сдерживаю себя.

Мой путь лежит к «привату». Наконец-то эта чертова комната пригодилась для чего-то другого. Я сажусь в кресло и, испытывая странные, никогда не ведомые ранее чувства, опускаю Леру на свои колени и крепко прижимаю к себе, согревая и успокаивая. В моих объятиях нет ни капли сексуального контекста, и я чувствую, как вскоре она начинает дрожать ‒ ее, наконец, отпускает нервное напряжение. Я просто прижимаю ее крепче и молчу.

Спустя десять минут, когда дрожь проходит, она просто обессиленно говорит:

— Даже не будешь ни о чем спрашивать?

Ее голос звучит глухо. Но она сидит, привалившись боком и головой к моей груди, и я чувствую, что готов сидеть вечность вот так, с ней на коленях.

— О чем? ‒ мурлычу я.

— О всяком. Почему я такая тварь. Как я сделала сестру инвалидом. Почему отказываюсь платить за ее лечение.

— Потому что мне плевать.

— Что? ‒ она хмурится, отрывает голову от моей груди, смотрит на меня удивленно.

Я мягко надавливаю на ее голову, заставляя ее снова опереться об мою грудь:

— Мне похрен. Пусть ты хоть войну развяжешь, или с ума сойдешь, или объявишь себя императором вселенной, или еще какую хрень сделаешь ‒ мне плевать. Ты мне любая нравишься. Нет, не так. Я тебя любой люблю. И за любую тебя перегрызу другим горло.

Она снова поднимает голову и ошарашенно смотрит в мое лицо:

— Ты чокнутый, ты ведь знаешь это?

— Да, ты уже говорила.

Она задумчиво прикусывает губу ‒ и медленно произносит:

— Но моя младшая сестра и в самом деле стала инвалидом из-за меня.

— А ты этого хотела?

— Боже мой, конечно нет!

— Тебя это радует?

— О чем ты вообще говоришь?!

— Тогда нахрена ты себя винишь? Скажу еще раз, мне без разницы. Даже если ты этого хотела и даже если ловишь от этого кайф сейчас, я все равно буду тебя любить. Если тебе хочется, мы можем вернуться назад и сделать инвалидом эту суку, которая называла себя твоей матерью.

— Ты реально псих…

— Пусть псих. Но твой.

Она качает головой. Сидит некоторое время задумчиво, ‒ наблюдаю за ее лицом, ‒ а затем…

Снова ложится головой на мою грудь. Внутри меня горячей волной разливается торжество.

— Ты ужасно бесишь, ты знаешь? Я всю эту неделю из-за тебя как на иголках была. Мне хотелось взять этот букет и засунуть его тебе в задницу. Или исхлестать тебя им до смерти.

— Моя девочка, ‒ смеюсь я.

Она издает тихий фырк, ‒ прямо как кошка, ‒ и замолкает. Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в ее волосы.

Неужели того барьера между нами больше нет?..

Дико.

Моя мать прилюдно меня унизила. Выставила меня последней стервой и чуть ли не монстром, покалечившим родную сестру. Демьян меня спас. Сделал то, что за двенадцать лет не смогла я ‒ дал матери отпор и поставил ее на место. А еще пригрозил. Увел подальше от этого цирка и обнимал, пока я по капельке приходила в себя. А теперь я сижу на его коленях, прижимаясь к его груди.

И… не чувствую отторжения.

Наоборот. Странно защищенной. Будто его руки ‒ крепость, а я ‒ под охраной. Еще никто и никогда не вступался за меня так яро, как он. Полина ‒ единственная, кто любит меня безусловно, просто за один только факт моего существования. Но она моя сестра, моя родная плоть и кровь.

Даже перед Алексом я отчитывалась за то, что было в прошлом.

А Демьян просто принял меня. Ничего не спрашивая и не уточняя, не выясняя, кто прав и кто виноват. Просто сразу и безоговорочно занял мою сторону. И под моими ногами как будто сразу появилась твердая опора: жесткая, плотная, стальная ‒ и несгибаемая.