Книга Волчья ягодка, страница 65 – Виктория Рогозина

Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, как слёзы выступают на глазах от счастья, от этой мощи, от того, что я — здесь.

Морок выкладывалась на полную катушку. Она прыгала, крутилась, смеялась, бросала в зал слова — а публика ловила их, будто дыхание самой жизни. И я знала: этот вечер я не забуду никогда.

Концерт был восхитительным — таким, что, когда свет в зале погас и последние аккорды стихли, казалось, воздух всё ещё дрожал от звука. Толпа ревела, не желая отпускать, но свет уже гас, и музыканты, поблагодарив зрителей, скрылись за кулисами. Я стояла, прижимая руки к груди, не веря, что всё закончилось. Сердце колотилось, как после бега, щеки горели, а в ушах ещё звенели ноты.

Феликс положил ладонь мне на плечо и, чуть склонившись, сказал:

— Пойдём.

Мы прошли через боковой проход, где уже не было публики, только гулкий звук шагов по бетонному полу. Коридор тянулся длинной змейкой, освещённый тусклыми лампами. Воздух пах пылью, потом и чем-то сладковато-металлическим — как после аппаратной.

У двери стояли двое — широкоплечие, в одинаковых чёрных рубашках. Волков коротко кивнул им, и они отступили, давая дорогу.

Он постучал.

— Открыто! — послышался знакомый голос, и сердце у меня забилось сильнее.

Феликс толкнул дверь, пропуская меня вперёд. Комната встретила теплом и запахом грима, кофе и свежего пота — запахом сцены, победы и усталости. Барабанщик и гитарист валялись на диване, кто-то с бутылкой воды, кто-то с закрытыми глазами, лениво переговариваясь. Басист вытянул ноги и листал телефон.

А Ария — Морок — сидела на высоком барном стуле у зеркала, запрокинув голову и, кажется, ловя момент покоя. Свет от гримерных ламп мягко отражался на её коже. Но стоило ей нас заметить, как она распрямилась, улыбнулась и, не скрывая весёлого удивления, сказала:

— Обладатель машины с люком!

Я моргнула, не понимая, а вот Волков хмыкнул, чуть качнув головой.

— Твоими стараниями, — усмехнулся он, — машина уже год как в ремонте. Детали до сих пор из-за границы не довезли. Пришлось пересесть на другую. Без люка.

Ария засмеялась — звонко, по-настоящему, и смех её будто снова наполнил комнату жизнью.

— Я предлагала оплатить ремонт! — сказала она, всё ещё смеясь. — Сам виноват, что отказался.

— Ты предлагала оплатить после того, как устроила шоу с тем прыжком?! — лениво заметил Волков, прислонившись к стене.

Музыканты на диване дружно захохотали.

— Тот концерт стоил этого, — подмигнула Ария, а потом перевела взгляд на меня.

Её глаза, теперь без сценического макияжа, были удивительно тёплыми. Она чуть наклонила голову и улыбнулась — не как рок-звезда, а как человек, который видит кого-то, кто ему сразу симпатичен.

— А ты, значит, та самая? — спросила она с интересом. — Про тебя он говорил.

Я почувствовала, как слова застряли в горле, будто воздух стал вязким, и не смогла вдохнуть. Морок — Ария — стояла прямо передо мной. Настоящая. Не на сцене, не на экране, не на обложке альбома, а здесь, в метре, живая, теплая, с лёгким блеском пота на висках, с усталой, но искренней улыбкой. Сердце дернулось, и к горлу подкатил ком — глаза предательски защипало, будто я стояла на ветру.

Ария заметила это. Она мгновенно спрыгнула со стула — легко, как кошка, — и, не колеблясь, подошла ко мне. От неё пахло кожей, духами с горьковатой ноткой и чем-то металлическим, как от струн. Она обняла меня за плечи — просто, по-человечески, без пафоса — и сказала мягко, почти шепотом: