Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 192 – Мария Соник

— Ты ещё не видел меня в режиме полномасштабного спасения нечисти, — ответила я, направляясь к люку. В моей походке снова появилась упругость, а в голосе — та самая звонкая, искромётная дерзость, которая всегда бесила деканов и восхищала Миру. — Записывай в свой боевой дневник: сегодня будет легендарно. Мы войдём в историю Академии. Либо как величайшие спасатели, либо как самые громкие нарушители устава за последние сто лет.

Багира, словно поняв всё без слов, спрыгнула с моих рук и побежала впереди, грациозно переставляя лапы, её хвост снова взметнулся трубой. Она уже не металась в панике — она вела нас, готовая искать. Лайам шёл следом, и я слышала его шаги за спиной — уверенные, ровные, чёткие, как метроном. И этот звук успокаивал меня лучше любых заклинаний.

Где-то там, в тёмных недрах Академии, в лабиринтах коридоров, в заброшенных аудиториях и подземных переходах, прятались четыре крошечных, полупрозрачных, испуганных существа. Четыре котёнка, которые не должны были существовать по всем законам логики и магии. Четыре причины для паники, отчисления и полного краха всего, над чем я работала последние годы.

Но я не собиралась сдаваться. Ни за что. Я не для того рисковала всем, чтобы сейчас опустить руки. Потому что если я чему-то и научилась за эти безумные, сумасшедшие недели, так это тому, что невозможное — это всего лишь вопрос времени. И правильной компании за твоей спиной.

Выходные обрушились на меня, как горная лавина, которую невозможно остановить, как ураган, срывающий крыши с домов, как неотвратимый рок, прописанный в древних пророчествах. Я чувствовала их приближение всей кожей, каждым нервом, каждым вздрагивающим кончиком пальца, которым я водила по шершавым страницам учебников.

Я пыталась оттянуть этот момент, я готова была зубами вцепиться в уходящее время, чтобы замедлить его беспощадный бег. Я зарывалась в фолианты по продвинутой гербологии с таким отчаянием, будто в рецепте настойки от бессонницы скрывался секрет вселенского спасения. Я часами помогала Мире вычесывать Архимеда — этого старого, ворчливого филина с глазами цвета расплавленного золота, — и мы собирали пух в холщовый мешочек, а я все повторяла про себя: «Только бы этот момент длился вечно, только бы солнце никогда не село за горизонт пятницы».

Я даже вызвалась добровольцем на дополнительное, абсолютно добровольное, никем не требуемое дежурство в библиотеке — в пыльном, пропахшем вековой бумагой и лаком для стеллажей лабиринте, чего со мной не случалось ни разу, слышите, НИ РАЗУ за четыре года учебы в Академии.

Но судьба — та еще насмешница с очень скверным чувством юмора. Суббота настала. Она вползла в окно серым, тусклым рассветом, и вместе с ней, как ядовитый туман, накрывший болото, настал тот самый ужин.

Семья Монтгомери. Снова. От одного этого имени у меня сводило челюсть так, будто я надкусила незрелое, дикое яблоко, полное кислоты и терпкой горечи. Монтгомери — это не просто фамилия. Это был приговор, зачитанный мне еще в детстве, когда я не понимала значения слов «выгодная партия». Это был ярлык, который мать мечтала пришить к моей жизни шелковыми нитками.

Я стояла у высокого, стрельчатого окна в нашей с Мирой комнате, прижавшись лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу. За окном разворачивалась настоящая осенняя драма. Ветер, дикий и необузданный, гонял по вымощенному булыжником двору сухие, скрюченные листья. Они кружились в безумном, последнем танце, шуршали, словно перешептывались о чем-то зловещем, и разбивались о стены, чтобы через секунду снова взмыть в воздух, подхваченные новым порывом. Серое небо набухало дождем, обещая к вечеру превратить дороги в непролазное месиво.