Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 201 – Мария Соник

И в этой звенящей, натянутой до предела тишине, когда даже моё сердце, казалось, перестало биться, чтобы не нарушать момент, леди ap'Шайн, истинная королева этой шахматной партии, поставила ферзя на доску.

— Кстати, о личной жизни, — внезапно произнесла она, промокая губы салфеткой белее первого снега, и я почувствовала, как внутри всё сжимается в спазме чистой паники. Сворачивается в чёрную дыру. Она смотрела на меня с тёплой, почти материнской улыбкой, но в её глазах, острых, как осколки алмаза, плясало точное знание того, что она делает. — Эйра, дорогая, у тебя есть молодой человек? Только честно. За столом свои.

Вопрос повис в воздухе, как раскалённый шар, готовый взорваться. Это был не вопрос. Это была детонация. Всё замерло. Время остановилось. Леди Монтгомери перестала жевать и превратилась в соляной столп. Мать застыла с вилкой в руке, и кусочек мяса, наколотый на зубцы, дрожал, как живой. Даже мой отец, вечно отсутствующий, витающий в своих мыслях о бухгалтерии и состоянии конюшен, оторвался от своей тарелки и поднял глаза, почувствовав в воздухе запах озона перед смертельным ударом молнии.

И в этот самый момент Лайам, который как раз поднёс бокал с водой к губам, сделал то, чего не ожидал никто. Он поперхнулся. Громко. Драматично. Эпично. С таким кашлем, будто вода в бокале превратилась в лаву. С брызгами, разлетевшимися на скатерть. С хрипом, от которого вздрогнули все. Все взгляды мгновенно, как подхлёстнутые кнутом, обратились к нему. Лайам кашлял, задыхаясь, прижимая салфетку к губам, и его глаза слезились, краснели, выдавая панику, которую он так тщательно скрывал.

Сесиль, с едва скрываемой улыбкой, заботливо похлопала его по спине — хлопки звучали, как выстрелы. Марк, ничего не понимая, но действуя на автомате, протянул ему свой бокал. Лорд ap'Шайн, величественный и неподвижный, смотрел на сына с лёгким недоумением, приподняв одну бровь на миллиметр. Этот миллиметр был криком «Я вырастил идиота?».

— Простите, — прохрипел Лайам, наконец откашливаясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос его был сорван, хрипл, выдавал всё. — Не в то горло попало.

Я отвернулась. Резко. Слишком резко, до хруста в шейных позвонках. Наши взгляды встретились на долю секунды — его, растерянный, почти панический, с немым криком «прости-меня-я-идиот», и мой, полный ужаса и, к чёрту, нежности, — и я поспешно уставилась в свою тарелку, чувствуя, как горят щёки. Как пылает лицо. Как пожар перекидывается на шею, на грудь, на кончики ушей.

Он знал. Он всё знал. Он знал, о чём я думаю в этот самый момент, когда меня спрашивают, свободна ли я. О ком я думаю, чьё лицо стоит у меня перед глазами, пока я сижу рядом с женихом. И его реакция, этот приступ удушья, была красноречивее любых слов, громче любых признаний в любви. Она кричала на весь зал: «Я боюсь, что она скажет „нет“, но ещё больше я боюсь, что она скажет „да“ про кого-то другого».

— Нет, — сказала я, отвечая на вопрос леди ap'Шайн, и мой голос, к моему собственному изумлению, прозвучал ровно. Спокойно. Почти безразлично. Как у дорогого адвоката. Как у человека, который только что солгал под присягой и не моргнул. — У меня нет молодого человека.

И тут Райан засмеялся. Мой старший брат. Тихий, вечно погружённый в себя Райан, который весь вечер сидел молча, уткнувшись в свою тарелку, как в спасательный круг, и делал вид, что его здесь нет, что он не свидетель этого балагана. Он вдруг издал странный, сдавленный смешок. Короткий, похожий на всхлип. Все посмотрели на него. Он попытался замолчать, сжать губы в тонкую линию, но смех прорывался сквозь них, шипел, булькал, и его плечи тряслись. Он смотрел не на меня. Он смотрел на Лайама, а потом переводил взгляд обратно в тарелку, как будто там была написана самая смешная шутка в мире.