Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 215 – Мария Соник

Теория энергетических потоков, где профессор Вязель с его вечно поджатыми губами гонял нас по схемам циркуляции магии в теле, требуя безупречной точности, ведь одна ошибка — и пациент мог остаться без конечности, а то и без жизни. И, наконец, практика регенерации — самая жестокая, самая выматывающая часть, где мы, с трясущимися от напряжения руками, с холодным потом на лбу, учились заново сращивать кости на подопытных животных и добровольцах, тратя себя до донышка, до магического истощения, когда перед глазами всё плывет, а ноги подкашиваются от слабости.

А боевики… О, боевики пропадали на полигоне, казалось, круглые сутки. С самого рассвета, когда небо только начинало сереть, и до глубокой ночи, когда на него высыпали холодные, колючие звезды, оттуда доносились грохот взрывов, треск магических разрядов, сдавленные ругательства и торжествующие крики. Там Лайам и его сокурсники оттачивали боевые заклинания, прыгали через полосы препятствий, сражались друг с другом в учебных поединках, сдавая бесконечные нормативы на скорость, силу и магическую выносливость.

Академия гудела, как растревоженный улей, в который без спроса сунули палкой. В библиотеках царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц, скрипом перьев и чьим-нибудь обессиленным, задавленным в зародыше стоном — свободных мест не было ни за одним столом, опоздавшие ютились прямо на полу, на подоконниках, зарывшись в фолианты.

В коридорах стоял тяжелый, кисловатый запах бессонницы, застарелого кофе и крепчайшего чая, которым студенты пытались взбодрить свои умирающие тела. А под глазами у каждого из нас залегли такие глубокие, такие черные тени, будто мы все разом, дружно и окончательно, забыли, что такое сон, и это слово стало для нас ругательством из давно забытого, мифического прошлого.

Но даже в этом кромешном аду, в этой воронке из стресса, недосыпа и бесконечной зубрежки, Лайам находил время. Каждое. Чертово. Утро. Без единого исключения. Без единого опоздания. Словно это был не жест, не ухаживание, а нерушимый закон, вписанный в саму ткань мироздания.

Я, шатаясь от усталости, вываливалась из дверей общежития, похожая на оживший кошмар целителя — сонная, помятая, с тяжеленными учебниками, оттягивающими руки, с волосами, которые были кое-как, наспех, почти агрессивно скручены в небрежный хвост на затылке. Я чувствовала себя развалиной, призраком, ходячим недоразумением, но он уже стоял у крыльца. Как всегда.

Прислонившись плечом к каменной колонне, увитой спящим плющом. С неизменной, дымящейся на утреннем холоде кружкой имбирного чая в одной руке и свежайшим, еще теплым, истекающим маслом круассаном в другой. С неизменной, ослепительной, абсолютно не вяжущейся с реальностью улыбкой, которая прогоняла мою усталость, разгоняла туман в голове и согревала изнутри лучше любого, даже самого мощного целительского зелья. С неизменным, произносимым мягким, чуть хрипловатым со сна голосом: «Доброе утро, Тайл. Ты сегодня прекрасно выглядишь». И он говорил это даже тогда, когда я выглядела так, будто меня переехала карета. Нет, не карета. Будто меня переехал целый похоронный кортеж, а потом развернулся и проехал еще раз, для верности.

Однажды утром, когда его собственные глаза покраснели и ввалились, а под ними залегли такие синяки, что он стал похож на панду, пережившую личную трагедию, я не выдержала. Мы стояли на крыльце, и я, взяв из его рук кружку, пристально, по-целительски въедливо разглядывала его лицо.