Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
— Ах! – князь прикинулся удивленным и поднял бокал: – Cheer up, old boy[29], и да здравствует американка! — Еще не все, дядя, – снова глухо (по известным причинам) возразил Борис. – Пока я там так живописно разевал рот оттого, что эта белокурая бестия по какому-то наваждению столь безвкусна, кто входит в зал? Папа с другой дочерью. И едва они ступили на порог, пришло ужасное осознание: я влюблен не в ту, которая дала мне от ворот поворот, а в ее сестру… — Боже мой, да это же материал для пьесы Ибсена! – воскликнул князь ошеломленно. – Но еще раз скажу тебе, старина: cheer up, ибо худшее, что с тобой может приключиться, – ты получишь еще один от ворот поворот, близнец-поворот. — Дядя, не издевайся, – молвил Борис с пафосом, что, впрочем, не помешало ему внимательнейшим образом рассмотреть только что поднесенный шаумторт[30], который пекут только во Флоренции, он источал изумительный запах абрикосов. – Я говорил тебе, что такие движения души слишком уж ранят мое сердце. — Я думал, они вызывают у тебя чувство голода. – прервал его князь. – Вижу, что ты, несмотря на наш изобильный завтрак, не прочь осилить в одиночку и эти роскошества. — Но ведь они же великолепны! – признал Борис, сдвигая себе на тарелку второй кусок ароматного сладкого торта. – Я говорю сейчас про торт, ибо сестер Эрленштайн скорее можно назвать нежными и грациозными, подобно эльфам, нежели потрясающими. Ах, мне нужно было подкрепиться после прозрения моего сердца, дядя, и потому я, как завсегдатай заведения, позволил себе выбрать эти блюда… Когда исчезли остатки торта, для настоящего завершения трапезы официант принес масло, хлеб из грубой ржаной муки, редис, стебли сельдерея, сыры – страккино и рокфор, а также по чашке мокко – настоящего совершенного кофе Дони, князь еще раз поинтересовался: — Так что за американка, Борис? — Чертовски богата, очень пикантная, – буркнул Борис, пожимая плечами. – Слишком уж иностранная, очень free country girl[31]. Ты сам увидишь ее сегодня у мамы, дядя, ведь невозможно представить, чтобы ты обошел вниманием ее интернациональный салон. — Тут ты, к сожалению, абсолютно прав, – признал князь со вздохом. — Ну да что уж, – молвил Борис, со значением взмахнув рукой, – эти мамины рауты – ужасная затея. Кстати, и она там будет… — Вот как? Та самая новоявленная она твоего сердца? — И та, что от ворот поворот, тоже. Они не в такой чести у мамы, как пикантная мисс «I reckon»[32] – это ее прозвище – из Нью-Йорка. Возможно, в ней есть капля и негритянской крови. В любом случае ее отец торговал свиньями, а дед пас их. Князь Хохвальд невольно вспомнил, что дед его племянника, отец «славного покойного Кризопраса», был, кажется, портным, но – о небеса! – чего только в седой старине не происходило у самого Дерфлингера[33]… После того как Борис допил свой кофе, который, по его словам, «должен быть горячим, как ад, черным, как ночь и сладким, как любовь», господа покинули ресторан у Дони и расстались внизу на улице: Борис собирался провести сиесту у себя в отеле, князь же намеревался нанять экипаж и отправиться во Фьезоле, чтобы пару часов помечтать в саду старого монастыря францисканцев, на высоте. Он был дружен с немногими монахами, населяющими живописную старую обитель в кипарисовом венце, и они охотно допускали signore Tedesco[34] в монастырский сад с меланхоличными группами кипарисов, лавров и каменных дубов, с видом на грандиозную Апеннинскую котловину. Существовало предание, будто Атлас возвел этот приют для тех, кто потерял покой духа и радость сердца. |