Книга Белые розы Равенсберга, страница 185 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Наконец, она поднялась, и Зигрид с радостью увидела, что Ирис будто вышла из ада: исчез любой намек на улыбку, прекрасное лицо побледнело, и даже губы у нее побелели, а взгляд, блуждавший по комнате, стал взглядом затравленного зверя. Вокруг прелестного рта залегли складки боли и муки, которые могли бы тронуть даже камень…

Дрожащими пальцами Ирис сложила второе письмо и медленно, будто ей пришлось тянуть за собой непомерный груз, покинула комнату, оставив на столе едва тронутый завтрак.

Тут из-за ширмы выскочила Зигрид – щеки ее еще сильнее пылали горячечным румянцем, глаза зловеще горели, и с губ ее сорвался изо всех сил подавляемый тихий хриплый вопль.

— Он сделал это для меня! – кричала она в свой носовой платок, она должна была кричать, должна, иначе это убило бы ее. – Он сделал это для меня – она ранена, смертельно ранена! Я видела это. Теперь она не сможет так радостно смеяться – никогда больше! Никогда! Никогда! Никогда!

Казалось, Зигрид содрогается в конвульсиях – она пошатнулась и упала на колени, на ее губах выступила пена, она захрипела, будто находилась при смерти. И все же вновь поднялась, тяжело дыша, и на подгибающихся ногах, с вытянутыми, как у слепой, руками сделала несколько шагов к открытой в сад двери, пошатываясь, выбралась на яркий солнечный свет, а затем скрылась за тисовым кустарником справа.

Когда же спустя пару часов она вернулась в замок, то держалась уверенно и прямо, как всегда: с ее лица сошла горячечная краснота, и только губы были сжаты плотнее, чем обычно…

— Где княгиня? – спросила она камердинера, которого встретила в дверях столовой.

— Ее сиятельство пожелала отдохнуть после плохой ночи и после завтрака ушла в свой будуар, – таков был полный почтения ответ Ратайчака.

Зигрид кивнула и пошла дальше.

«Не упустила ли я время? – думала она. – Глупая, позволила этой мысли себя одолеть!»

За ланчем четверо жителей Хохвальда сошлись вместе – Ирис была так бледна и грустна, что мадам Кризопрас и профессор всерьез уговаривали ее как следует отдохнуть. Опять во время трапезы доставили телеграмму от Марселя, которую Ирис молча протянула золовке. Текст гласил:

«Наконец прибыли. Винкель после представления сегодня ночью уехал. Мы, прибыв в “Гранд-отель”, задержали отъезд Фуксии. Борис одержал победу. Я выступал парламентером. В любом случае завтра к вечеру буду. Приветствую. Марсель».

— Борис! J’en suis stupéfaite!^[269] – пробормотала мадам Кризопрас, возвращая телеграмму Ирис и беспомощно на нее глядя, на что та в других обстоятельствах непременно ответила бы улыбкой. Сегодня же, казалось, ее рот разучился улыбаться и солнце в ее глазах погасло.

Маленький профессор, поднявшись из-за стола, безостановочно щелкал суставами своих коротких толстых пальцев – ужасная привычка, говоря откровенно, но Ирис, перед которой он задержался, едва ли это заметила.

— Повторим наш маленький променадец и сегодня? – спросил он.

— Лучше попозже, – механически ответила она.

И сотрапезники разбрелись по своим делам.

Было жарко, полуденный зной плыл над морем, замком и садом, и если бы пестрый круг насекомых не звенел в горячем воздухе, то внутри и снаружи стояла бы мертвая тишина, так как даже малыш Зигфрид уснул – душистые кружевные завесы вокруг кроватки оберегали его покой от жужжащих мух.