Книга Белые розы Равенсберга, страница 2 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Снаружи по каменным плитам коридора кто-то прошагал, загремели ключи, и дверь камеры распахнулась. Но узница не подняла взора на вошедшего. Кто это может быть, кроме надзирателя, приносившего ей по-спартански простую еду, или женщины с водой и свежим бельем? Однако на этот раз не они вступили в комнату, а почтеннейший священник с убеленной сединами головой; весь его облик источал мягкость и доброту, которую редко встретишь среди детей этого мира, еще реже доброта оказывается деятельной. В руке он нес небольшую книгу в черном переплете и маленький букет белых моховых роз^[1], прекрасных осенних цветов. И то и другое являло собой любовь: он тихо опустил на стол открытую книгу – то был молитвенник, а белые розы на открытые страницы он возложил не как привет из мира, от которого узницу давно отрешили, но как красноречивое указание на величие, доброту и всемогущество Господа. Книгу и цветы священник прикрыл одним из лежавших на столе бумажных листов.

Тихий шорох бумаги заставил заключенную насторожиться – в камеру вошел не надзиратель! Вырванная из своих глухих грез, она нехотя поднялась и обнаружила себя стоящей перед священником, глаза в глаза. И тут вдруг она выпрямилась, ее красивое гордое лицо приняло странное выражение – в нем читалась смесь высокомерия, насмешки и гнева, глаза заблестели.

— Кто прислал вас ко мне? – спросила она с оскорбительной холодностью. – Я вас не звала!

Но тюремный священник, посещая камеры одиночного заключения, и не питает надежд на вежливые речи, на кротость. Смирение и раскаяние – это дары, которые он приносит с собой, дабы здесь, в этом месте, насадить их в зачастую безнадежно окаменевших и ожесточившихся сердцах. И потому в ответ на холодный прием он лишь кивнул.

— Нет, дочь моя, вы за мной не посылали, – сказал он мягко, – хоть я и ждал вашего зова с тоской в сердце, вымаливал его горячими молитвами – и напрасно!

— Все так, – ответила она еще более холодно и неприступно.

Тут он сделал еще шаг ей навстречу.

— И если я все же пришел к вам, дочь моя, – продолжил он, – то потому, что меня к вам направляют обязанности священника, моя совесть, мое сердце. И мой священный долг служителя церкви предстать перед вами и напомнить о тех последних вещах, к которым мы всегда должны быть приуготовлены…

— Благодарю вас, – перебила она его холодно и слегка качнула головой, словно королева, отсылающая подданного прочь. – Как только я почувствую потребность в духовном утешении, я позову вас, преподобный отец. – Потом добавила с насмешкой: – Боюсь только, что тогда я окажусь уже далеко и от этой тюрьмы, и от вас.

— Я тоже боюсь этого, – ответил пастор серьезно и печально. – Но тем не менее, дочь моя, я должен попытаться обратить ваше сердце к вечному, как требует от нас Бог для блаженства нашей бессмертной души. Мы знаем, что тем, кто Бога возлюбил, все будет во спасение^[2], по словам апостола. Так что, дочь моя, откройте сердце, обратите его к Господу, ведь то, что близорукому земному глазу представляется вершиной страдания, может пойти вам на пользу. Ибо вы не должны забывать, что земное правосудие приговорило вас к смерти!

— Простая формальность, преподобный отец, – возразила она ледяным тоном, сохраняя полную неподвижность, – всего лишь формальность. На свой манер она хороша и может произвести впечатление на неучей, которые под личиной ужасного не способны распознать безвредную суть происходящего. Меня же такая юридическая формальность не в состоянии ни напугать, ни обмануть. Мой защитник, конечно, тупица, и потому прокурор, выкрикивая одни лишь банальности, растоптал его… Но кто видел, чтобы я оттого дрожала или бледнела? Я смеялась!