Книга Белые розы Равенсберга, страница 210 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Марсель… – задержавшись в дверях, прошептала Ирис. – Марсель, куда ты привел меня? Кто покоится здесь? Кто украсил эту комнату, быть может, прямо сегодня, ведь здесь стоят свежие розы и…

— Идем, – ответил он и провел к изножью укрытого покрывалом предмета, и, подойдя ближе, она увидела, что там стоит черная шкатулка с чудесными светлыми волосами внутри, кружевным платком, увядшими розами, – и острое предчувствие охватило ее, так что ей пришлось вцепиться в руку Хохвальда, ведь у нее подкашивались колени. Хохвальд же откинул покрывало и открыл старый, большой свинцовый саркофаг на львиных ножках, во вкусе наших предков и их пышных усыпальниц. Крышка его не была привинчена, а только прикрыта, и ее легко было открыть, что Хохвальд и сделал. Крышка откинулась, обнажив содержимое, – второй, узкий, низкий, без всяких ножек гроб из покрашенных черным досок; гроб, который получают бедняки и те, о погребении которых приходится заботиться государству; гроб, при взгляде на который надменность отступает и глубокое смирение охватывает человеческое сердце. На плоской доске, послужившей крышкой этого гроба, был прикреплен пергамент.

— Прочти! – сказал Хохвальд Ирис, указывая на него.

Она склонилась и прочла надпись, сделанную рукой ее супруга:

Здесь покоится в Бозе, как мы можем надеяться, Мария, баронесса фон Равенсберг, урожденная графиня фон Эрленштайн, искупившая свою вину перед земным правосудием 2 октября 1869 года, на 25-м году ее жизни.

Объяли меня болезни смертные… Возвратись, душа моя, в покой твой, ибо Господь облагодетельствовал тебя.

Псалом 114, 3 и 7

— Моя мать! – сказала Ирис, прочитав. – Моя мать покоится здесь?

— Твоя мать, – повторил Хохвальд серьезно и мягко, подводя Ирис к молельному стулу, на коленную подушку которого она смогла опуститься. – И здесь, перед последним пристанищем твоей матери, перед этим бедным нищенским гробом, который скрывает останки той, что некогда блистала красотой и великолепием, ты должна услышать, почему она приняла смерть от руки палача, почему покоится здесь и почему, чтобы объявить о помолвке, я пришел лишь через двадцать четыре часа после того, как твой приемный отец открыл мне, что ты ее дитя.

Хохвальд замолчал, чтобы собраться с силами, и на несколько минут в этой странной усыпальнице, укрытой от людских глаз и молвы, воцарилась тишина, тогда как море продолжало петь для мертвой, лежащей в гробу бедной грешницы свою извечную песню: оно шуршало, бормотало, шептало, бушевало и ревело… Красный свет здесь символизировал вечную жизнь, а свежие цветы с их сладким ароматом торжествовали над духом разложения и смерти…

Хохвальд стоял рядом с гробом, на который через бойницу в стене косой полосой падал солнечный свет, в чертах князя отражалось сильное внутреннее движение. Не отрывая от него глаз, с молитвенно сложенными руками, стояла на коленях Ирис; ее юная душа была до краев полна странным ощущением, вроде того, что охватывало ее, когда она смотрела на портрет матери из белого футляра, только теперь оно не вызывало в ней оцепенения и ужаса, – в присутствии супруга она чувствовала себя абсолютно неуязвимой. А у открытой двери замерла Зигрид, скрестив на груди руки, и во взгляде ее читались гнев, презрение, мука и безнадежность.