Книга Белые розы Равенсберга, страница 95 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Видишь ли, детка, ты сейчас в том положении, когда материальная составляющая этого мира полностью ускользает из поля твоего зрения, – поторопилась она сказать. – Говорю это не в упрек. Однако о чем бишь я… Да, папино наследство. Если когда-то ты об этом поразмыслишь, то тоже удивишься, как папа смог оставить такую сумму. Получается, мы всегда жили на проценты от одной ее трети. Почему? Тебе об этом известно, конечно, не больше моего, но, быть может, папа что-то прояснил по этому поводу в письме, которое оставил на имя Марселя?

— Не знаю. Марсель ничего не говорил мне о содержании письма.

— Ах… Я думала, между супругами тайн не бывает, – легко произнесла Зигрид.

— Их действительно нет. Но если покойный завещал хранить молчание – никто болтать не станет, – возразила Ирис со всей серьезностью.

— Хранить молчание… Но почему? – задумчиво повторила Зигрид. – Ладно… Вторая загадка – непоименованная крестная, от которой тебе достались деньги, украшения и некая закрытая шкатулка. Кстати, что в ней было?

— Я еще не посмотрела.

— Что?! – вскочила Зигрид. – Хочешь сказать, что ты и впрямь до сих пор не открыла ее? Нет? Что ж, ты явно не слишком любопытна – настолько, что это можно счесть полным равнодушием… Или в письме, которое тебе оставил папа, сказано, что там, в той шкатулке?

— Письмо я тоже пока не прочла, Зигрид! Марсель просил меня подождать с этим, пока не утихнет первая боль, и я отдала письмо ему на хранение. Марсель посчитал, что в письме ничего личного, скорее, лишь пара слов относительно того сундучка и ключа к нему.

Зигрид скрестила на груди руки и сверху вниз уставилась на Ирис с неописуемо издевательской улыбкой.

— Поразительно, какие жесткие и бесчувственные стороны присутствуют в характерах, подобных твоему, – сказала она резко. – Если бы отец оставил мне хоть одну строчку, бог знает о чем, с последним мне приветом, на всякий случай, – я, лишенная фантазии, практичная Марфа, я жаждала бы этих строк, считала бы их реликвией и, обладая ими, гораздо меньше ощущала бы свое сиротство. Но конечно… У меня ведь нет никакого Марселя, который «посчитал» бы что-то! Ты так богата любовью и счастьем, что последние слова отца в его предощущении смерти ничего для тебя не значат…

Ирис очень побледнела и теперь, тоже поднявшись, оборвала слова сестры одним взглядом.

— Замолчи! – приказала она без гнева, без резкости, но с таким превосходством сердца, которое сразу заставило Зигрид умолкнуть. – У тебя нет ни малейшего права так говорить. Марсель знает, какое отвращение я питаю к этой злосчастной шкатулке, вполне возможно и глупое. Не знаю почему, но люди никогда не знают таких вещей. Спокойной ночи!

Теперь она действительно ушла, и Зигрид даже не пыталась ее задержать.

— Вот в чем дело… – пробормотала она, когда дверь за юной женщиной закрылась. – Что ж… Придется разгадать тайну этой неизвестной крестной. А что до моего верного поклонника, маркиза Мареммы, то он мне поможет… Поможет!

Ирис же, выйдя из комнаты сестры, сперва отправилась в детскую поцеловать перед сном маленького Зигфрида, а затем – в свою гардеробную, большое, красивое помещение, обставленное в стиле рококо, где на украшенном кружевами туалетном столике стоял прекраснейший, выполненный в матовом золоте и отделанный эмалью несессер. В этом уютном, богато отделанном помещении застала она и князя, он поджидал ее за чтением. Ему, как солнечный луч сквозь тучи, была послана улыбка, но его любящий глаз тотчас заметил, что Ирис утратила равновесие.