Книга Белые розы Равенсберга, страница 99 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Тут Ирис откинула голову назад, на спинку кресла, и веки ее сомкнулись.

— Ты спишь? – задала вопрос Зигрид.

— Сплю, – ответила Ирис слегка изменившимся голосом.

Но этого было недостаточно. Зигрид вытащила булавку из своего платья и слегка уколола Ирис в руку.

— Чувствуешь что-нибудь?

— Да. Игла.

— Ты ничего не должна чувствовать, совсем ничего. Я запрещаю тебе. Ты поняла меня?

— Да.

Теперь Зигрид уколола ее вновь, но в этот раз так сильно, что на белой коже Ирис выступила капля крови.

— Чувствуешь что-нибудь?

— Нет, – с улыбкой ответила Ирис, и действительно, она даже не вздрогнула при этом болезненном уколе.

— Итак, расскажи мне содержание письма, которое у тебя в руке, – приказала Зигрид.

На красивом лице молодой женщины в этот момент отчетливо появилось напряжение, из-за того что ее дух вынуждали подчиниться чужой воле. Она беспокойно помотала головой туда-сюда, ее брови сдвинулись от мучительной внутренней борьбы, и она еще больше побледнела.

— Я не могу, – пробормотала она.

— Ты должна, – приказала Зигрид жестко. – Читай!

Страдание вновь появилось на ее лице, но потом Ирис начала медленно и отчетливо произносить слова письма, которого ее физические глаза еще не читали:

Эти строки, мое дорогое дитя, нужны лишь для того, чтобы обернуть ключ к черному бархатному сундучку, который после моей смерти станет твоим. Его содержимое – то наследие, которое я охотно уничтожил бы перед смертью, ведь для тебя, надеюсь, оно навсегда останется лишенным всякого смысла. Но я не счел себя вправе поступить так самоуправно. Даю тебе, моя Ирис, совет отца и друга: уничтожь не глядя содержимое этой черной шкатулки. Оно может сначала разочаровать, потом озадачить, а поскольку, как уже было сказано, оно, вероятнее всего, останется для тебя лишенным смысла, то лучше тебе и не видеть эти вещи.

Благослови тебя Господь, моя Ирис.

Людвиг граф фон Эрленштайн

Рим, в ноябре 1885 года

После того как Ирис замолчала, Зигрид еще мгновение постояла в задумчивости. Потом она взяла письмо из рук сестры, вытащила вчетверо сложенный листок из конверта и прочитала содержимое. Все слово в слово совпало с тем, что Ирис только что произнесла, и этот почти невообразимый, совершенно волшебный для непосвященных факт на какой-то момент так поразил Зигрид, что она ощутила нечто вроде ужаса, и ей пришлось даже стиснуть зубы от волнения. Но все же она была не из тех натур, что позволяют совладать с собой сверхъестественному, напротив – она обладала способностью безжалостно использовать его в своих интересах. Поэтому она убрала письмо обратно в конверт, положила его на стол и теперь взяла лежавший там же медальон.

— Чей это портрет? – спросила она, вложив его в руку Ирис, и, к огромному удивлению Зигрид, та воскликнула с наивной радостью:

— Мой собственный!

— Кому этот портрет принадлежал? – продолжила допрос Зигрид.

Улыбка исчезла с лица Ирис, и она начала беспокойно двигать головой туда-сюда.

— Так темно, я ничего не вижу, – простонала она.

— Должна видеть! Кому этот портрет принадлежал?

В чертах молодой женщины отражалась все более мучительная и болезненная внутренняя борьба, она стонала, как от непереносимой муки, но Зигрид была неумолима.

— Смотри! – жестко приказала она.

— Я вижу, – невнятно пробормотала Ирис. – Портрет принадлежал женщине со светлыми волосами!