Книга Акху, страница 9 – Зеев Дровален

— Держи, — сказал отец, протягивая Леньке пушистый комочек с ушками. — Теперь он твой.

— Мой? — сердце Леньки замерло от счастья.

— Твой, — подтвердил отец. — Это значит, ты теперь за него отвечаешь. Согласен?

Ленька был согласен!

Мартин жил в загончике в сарае вместе с остальными кроликами. И теперь каждый день Ленька следил, чтобы у него и, конечно же, у всех остальных кроликов было достаточно и еды, и воды.

А еще он мог брать его из вольера и уносить с собой за деревню, на широкий пологий луг с высокой сочной травой. Ленька лежал на спине и любовался плывущими по небу облаками, а Мартин щипал травку, смешно шевелил ушами и, время от времени, забавно подпрыгивая, перебирался с места на место.

Прошло два месяца, и Мартин из пушистого комочка с ушками вырос в упитанного кролика.

А потом… Потом был первый в жизни Леньки «урок» отца. Как он сказал позже, это было начало становления характера настоящего мужчины.

Отец разбудил его непривычно рано и привел к крольчатнику.

— Смотри и запоминай! — небрежно сказал он.

Ленька оторопел.

Одной рукой отец держал за ноги трепыхающегося кролика, а в другой — тяжелую биту.

Не успел Ленька ничего понять, как отец взмахнул битой и ударил кролика по затылку. Что-то хрустнуло, кролик перестал трепыхаться и обмяк.

— Вот так! — сказал отец. — Запомнил?

Ленька не смог ответить.

Подошел дед, взял мертвого кролика из рук отца и хмуро посмотрел на мальчика.

— Ну что? — совсем как отец прищурился дед. — Теперь знаешь, откуда мясо в супе?

А в руке отца был уже другой кролик.

Сердце у Леньки остановилось. Это был Мартин.

— Иди сюда! — скомандовал отец. — Держи!

И он протянул мальчику кролика.

— Крепко держи, чтобы не вырвался.

Ленька повиновался. А Мартин, почувствовав знакомую руку, даже не пытался вырываться.

— Теперь держи это! — отец вложил в правую руку мальчика биту. — Бей, как я показал. Прямо по затылку.

Леньке показалось, что все вокруг него поплыло, голос отца отдалился и стал плохо различимым. Однако теплые лапы Мартина в руке по-прежнему ощущались явственно и отчетливо.

— Ну? Ты что? — донесся сквозь туман, окутавший сознание, голос отца. — Сопли, что ли, распустил? Бей, «сыкло»!

Слово «сыкло» отец произнес протяжно, с длинной смачной первой буквой «с».

— Бей! По затылку!

И Ленька поднял руку с битой…

Цирковая музыка смолкла. Ящик-гроб остановился. Черный дым у земли клубился, почти полностью скрывая все семь «колесиков».

Стало очень тихо. Неслышно было ни милицейских сирен, ни тяжелых, похожих на взрывы ударов. Не было слышно даже обычных звуков, которыми в это время был наполнен заросший парк: ни щебетания птиц, ни треска кузнечиков, ни раздражающего «ноя» комаров.

— Встречайте! — торжественно объявил репродуктор. — К вам приехал гроб на семи колесиках! Алле-оп!

Ящик-гроб вздрогнул, словно кто-то сделал попытку открыть крышку изнутри. Доски затрещали. Колесики скрипнули.

Только сейчас Ленька наконец вышел из ступора.

С одной стороны, нелепость происходящего не давала воспринять ситуацию всерьез, а следовательно, признаться самому себе в страхе и дать деру. А с другой стороны, чувствовалось, что за этой нелепостью скрывалось что-то по-настоящему жуткое. Словно весь цирковой антураж специально был создан, чтобы выглядеть нелепо, смешно, несерьезно. И скрывал за собой что-то другое — по-настоящему страшное. Какой-то первобытный, животный ужас. Ожидание или даже предвкушение этого ужаса гипнотизировало и завораживало.