Книга Ловушка для сверчков, страница 12 – Владимир Медведев

Юрганов перевел обе реплики заново, восстанавливая замысел Шекспира. Вот как это зазвучало:

Яго

Родриго

Яго

Разумеется, мэтр встал на дыбы:

— Что за самодеятельность?! Есть превосходный перевод, зачем лезть со своим, топорным? Вы что же, задумали соревноваться с известным переводчиком?

— Всего лишь редакторская правка, – скромно сказал Юрганов. – Небольшая, но очень важная. Шекспир с самого начала подчеркивает болезненное самолюбие Яго. Стремясь переубедить Родриго, он клянется тем, что для него ужаснее всего. При этом собеседника он, разумеется, презирает…

Мэтр бросился в бой:

— Нонсенс! Яго не может сам предложить, чтобы его кто-то презирал. Вы плохо знаете английский язык.

— Возьмите оригинал и проверьте, – предложил Юрганов. – А мы сейчас займемся сценой третьей из первого акта. Дож и его советники обсуждают приближение к Криту турецкого флота.

Яго в этой сцене не занят, так что мэтр остался сидеть в зале, кипя от возмущения. На следующей репетиции Юрганов спросил его:

— Олег Павлович, проверили?

Мэтр счел ниже своего достоинства отрицать очевидное и буркнул:

— Не понимаю, как Шекспир мог такое написать. Язык не поворачивается произнести… Нелепо, нелогично… Я отказываюсь.

Именно на такую реакцию рассчитывал Юрганов. Тюфяков был самолюбивее любого из персонажей Шекспира. Оставалось лишь чуточку подтолкнуть его поближе к мине.

— Олег Павлович, на чьей вы стороне – автора или переводчика?

— На глупые подначки не отвечаю, – гордо заявил мэтр.

— Надеюсь, – сказал Юрганов кротко, – к будущей репетиции вы выучите эти несколько строк. Совсем несложно. Все остальное без изменений.

На следующую репетицию мэтр опоздал.

— Олег Павлович, вы как раз вовремя! – воскликнул Юрганов, когда тот появился в репетиционном зале. – Я решил прогнать первый акт от начала до конца. Так что поднимайтесь на сцену и начнем.

Мэтр поднялся, Родриго произнес свою первую реплику, Тюфяков молчал. Мина взорвалась. Раздраженное самолюбие в сочетании с возрастным ослаблением памяти – гремучая смесь.

— Не беда! – воскликнул коварный Юрганов. – Не можете вспомнить новый вариант, бог с ним. Оставим пока прежний, перевод Лозинского…

Яго молчал.

— Олег Павлович… – осторожно позвал Юрганов.

Яго покраснел от напряжения, но не произнес ни слова. Контуженный первой неудачей, он впал в подобие ступора.

— «Да слушайте же толком…» – громким шепотом подсказала рыжая молодка.

Яго огрызнулся, как пес, у которого отнимают кость:

— Гр-х-х-м! Я сам.

Однако продолжал молчать.

— Продолжаем, – скомандовал Юрганов. – Пока пропускаем этот момент. Родриго, переходите к следующей реплике.

— «Ты говорил, его ты ненавидишь», – продекламировал Родриго.

Яго молчал.

— Олег Павлович…

— Сейчас… сейчас вспомню… Ну что же это такое! Ведь знаю же, помню… вертится, на язык нейдет…

— Перерыв, – объявил Юрганов.

Мэтр был у него в руках. Оставалось лишь заякорить состояние ступора или, на худой конец, слегка наклонив голову вправо, попросить мэтра: «Не могу вспомнить, подскажите, пожалуйста». И потом было бы достаточно повторить фразу и жест, чтобы вогнать старика в оцепенение. Однако неожиданно для себя он испытал жалость к развенчанному кумиру. Нет, не жалость, пожалуй, но сочувствие. Юрганов хорошо представлял, как страшно сейчас Тюфякову. Его огромный некогда мир вдруг скукожился до размеров блиндажа, который приходится оборонять из последних сил, хуже того – обернулся землянкой, стены которой медленно сдвигаются, ползут одна навстречу другой, постепенно превращая укрытие в могилу. Помочь ему невозможно, добивать – жестоко и бессмысленно. Юрганов начал исподволь помогать. Старался создавать на сцене безопасные ситуации, где Тюфякова не клинило бы.