Книга Ловушка для сверчков, страница 162 – Владимир Медведев

— Вот уж нет! Ты меня с вами не равняй.

Что-то звучит в этом восклицании такое, что Ольга не удерживается от вопроса, хотя понимает, что его не следует задавать:

— Почему? В чем отличие?

Екатерина спохватывается:

— Прости, ты, наверное, не о том подумала, что я имела в виду.

Ольга уточняет:

— То, что ты большая, а мы маленькие, ты об этом?

— Вовсе нет. Вас принудили, а я по договору. Сама согласилась присматривать за маленьким гаденышем.

— Ясно, – говорит Ольга. – Действительно, большая разница. Но ведь если ты добровольно, то твое положение даже хуже нашего.

— Вот еще! – негодует Екатерина. – Меня не заставляют бегать по полю с мячиком или чистить картошку. Это вы, бедняжки, так страдаете, что даже готовы переступить через заповедь «Не укради». Меня вообще удивляет, что вы, казалось бы, люди искусства, артисты, готовы действовать как малолетние угонщики. И меня туда приглашаете. Не стыдно ли?

— Ясно, – повторяет Ольга. – Нельзя посягать на священную частную собственность, пусть даже добытую воровством. Но раз разговор дошел до юридической стороны, то мы-то не воруем, всего лишь хотим позаимствовать на время… А главное, мы не переступаем предел необходимой обороны. Никто не пострадает, и машина в том числе.

— Чушь! От кого обороняетесь? Кто на вас с оружием нападает?

— С оружием – никто. Но разве ты не видишь, что мы ходим по краю. Игры в концлагерь, разговоры про то, как жечь людей… Чем это все закончится? Сом постоянно подначивает Эрика на какие-то жестокости… Ты знаешь, что мальчишка собирается сжечь мышь, которую ему купили?

— Кто тебе это сказал? Ты преувеличиваешь. Эрик страшно избалован, но он не садист. Он не станет мучить зверька. А Сому просто нравится вас пугать.

— Может быть, не садист. Не знаю. Я не психиатр. Но он наверняка захочет сам проделать те ужасные вещи, о которых ему рассказывает Сом. И достаточно какой-нибудь случайности, чтобы…

— По-моему, у тебя паранойя. Это шестилетний мальчик. В этом возрасте все дети экспериментируют. Пробуют всё, до чего могут дотянуться. А вы – взрослые люди. Немного инфантильные, уж извини, но взрослые. Вы должны влиять на ребенка, воспитывать его, а не жаловаться на него…

— Ты, кажется, забыла про Сома. Вот кто на него влияет. При твоем попустительстве…

Обсуждение незаметно переходит в перепалку. Они уже обвиняют друг друга. Ольга спохватывается:

— Катя, я не спорить пришла, а за помощью. Ты ведь всегда за нас заступалась. Помоги нам. Мы с тобой, кажется, зашли в тупик, ударились в какие-то отвлеченные рассуждения. А надо довериться чувству. Я очень рассчитываю на твое чувство справедливости. Оно подскажет, помогать нам или не помогать.

Ольга, подняв голову, вглядывается в лицо возвышающейся над ней Екатерины, пытаясь прочитать на нем признаки сочувствия. Но свет ночника падает из комнаты в темный коридор и рисует лишь неподвижную статую, отлитую из темноты. «Почему она стоит на пороге, а не приглашает войти?» – думается вдруг Ольге. Голос Екатерины остается ровным и кажется таким же бездвижным, как тело.

— Лучше бы ты придерживалась рассудка, а не заговаривала о чувствах, – произносит Екатерина, и Ольгу поражает холодность ее тона. – Мои эмоции тебе не понравятся. Ты уверена, что я должна, да что там должна, обязана, как ты выражаешься, помочь вам? А если прямо, то угнать чужую машину. А я тебя спрошу: почему, с какой стати я должна вам помогать? Ах, наверное, из чувства гуманности, из идеи о том, что каждый порядочный человек должен помогать слабым, обязан их защищать. Но разве вы слабые? Разве вы считаете себя слабыми? Знаете, в чем ваша беда? Вы, лилипуты, как в той книжке, опутываете Гулливера сотнями канатов, не давая ему двинуться.