Онлайн книга «Хороший братец – мертвый братец»
|
— Что-то там, вроде бумажка завалялась… Никак подцепить не могу. Может, квитанция какая-нибудь важная. Ты не посмотришь? Будь другом… Он у меня хотя и зловредный, но наивный. Скок в ящик – бумажку искать, а я дверцу тут же захлопнул и – на ключ. — Читай газеты, боец невидимого фронта, – говорю, – повышай свой идейно-культурный уровень… Вообще-то насчет газет я лишь ради красного словца приплел – ничего я не выписываю, а писем мне давно никто не пишет. Но это даже и к лучшему… Не то ящик скоро бы забился до отказа, так что он мог бы и задохнуться. А так у него там оказалось довольно просторно. Во всяком случае, уж для кого, а для голоса места вполне достаточно. И дырочки есть для воздуха. А сбежать оттуда не сбежишь: через щель для корреспонденции даже детский голосок не пролезет. Он приник к дырочкам и смотрит на меня укоризненно. Кричать посовестился, только вздыхал горестно. Сделал я ему ручкой и ушел, поднялся к себе на этаж, а ключ от ящика выбросил в мусоропровод. Несколько дней, уходя из дома и возвращаясь обратно, я проходил мимо стенда с почтовыми ящиками с мстительным удовлетворением. Теперь-то могу думать, могу не думать, и никто мне даже слова не скажет, а уж закладывать и подавно не побежит. Однажды, когда в подъезде никого не было, я даже наклонился к ящику с номером «66» и прошептал в самые дырочки: — А я полагаю, что… Хотелось мне ему что-нибудь такое вывалить, чтоб чертям стало тошно, но ничего крамольного я так и не измыслил, пришлось выкручиваться на ходу: — Одним словом, сам не хуже меня знаешь, что… Вот так-то! Беги теперь в органы, докладывай… Он только сопел у себя в темнице. И ни слова. В одно прекрасное утро выхожу я из лифта и шествую неспешно к выходу, даже головы не поворачивая в сторону стенда. Такую я новую изобрел пенитенциарную тактику – знаю, что он следит за мной в дырочки, и наказываю его полным забвением и безразличием. Да только подмечаю краем глаза что-то неладное. Стенд с почтовыми ящиками – словно после теракта. Стенки краской заляпаны, продавлены, замки покорежены, крышки распахнуты, а над дверцей с номером «66» – следы копоти, словно оттуда, изнутри, вырывались языки пламени. Меня как кипятком ошпарило. Как же я раньше-то такой возможности не предусмотрел! Мальчишки ночью хулиганили, ящики поджигали… И представилось мне, как он в этом железном гробу бьется… Жалко его стало. Говорят же: «Хоть и тать, а зять, хоть и воровка, а золовка». Какой ни на есть, а свой. Он ведь был вовсе не такой уж плохой голосишко-то. Кабы стучать не бегал, цены бы ему не было. Подошел я, по привычке – в карман, а ключа нет… Достал нож перочинный китайский, раскрыл, а приступить не решаюсь. Боюсь того, что сейчас увижу. И такая страшная у меня в воображении картина нарисовалась, что сердце защемило… У тех, кто сгорел заживо, мышцы, говорят, стягивает… Жуть. Взял себя в руки. Подсунул лезвие под край дверцы, подковырнул, поддел… Дверца распахнулась. Смотрю, а замок-то уже прежде меня был сломан. Внутри, в ящике, бумажки обгорелые. Рекламки, должно быть, почтальон бросал… А от голоса моего – ни следа. Сбежать от огня успел или утащили его хулиганы с собой, обожженного да покалеченного? Стою я с ножом в руках, думу горькую думаю, а в ушах шелестит: |