Книга Чернобыль, любовь моя, страница 10 – Надежда Петренко

Всю ночь мы пили коньяк в этой грязной комнате, и было у меня какое-то отчаянное самоощущение. Володька рыдал, он ползал передо мной на коленях, целовал ноги.

— Прости, прости меня! – повторял он. – Я тебя так люблю! Когда я увидел твой поезд, во мне все перевернулось! Когда я увидел твой поезд… Прости меня за эту любовь…

Что-то пугающее, фантасмагорическое было в этой бурной ночи любви, и казалось мне, что не я это вовсе и что душа моя отделилась от грешного тела, парит надо мной, как в одном странном фильме Копполы, и наблюдает сверху…

Около шести мы услышали шорох и шум за дверью. Оказывается, в квартире кроме нас жили еще люди. Видимо, всю ночь мы мешали им спать, а теперь они уходили на работу.

Мы проспали несколько часов, потом Володя побежал в «офис» – его в связи с приездом молодой жены отпустили с утра и до обеда, а я, наконец, осмотрелась. Первое, что я с ужасом обнаружила: белье, на котором мы спали, было, так сказать, не первой свежести – ночью при слабом свете единственной лампочки мы этого не заметили. Это мне очень не понравилось; впрочем, только из соображений гигиены – тогда я еще не догадывалась о скрытом смысле предметов в Зоне, об особенном языке их… Балконная дверь, открытая – что было вполне естественно в такую жару, – была затянута марлей от комаров. Стол рядом с ней был завален раскрытыми и запечатанными пачками печенья и вафель, часть их валялась на полу под столом. Пол был невероятно грязен, песок скрипел под ногами – видно, комнату не убирали не первую неделю… Тихонько я вышла в коридор. Там были все тот же песок и пыль. Душ принять не удалось: не было воды. К счастью, опытные обитатели соседней комнаты набрали с утра полное ведро, и я кое-как умылась, поливая себе из ковшика. Кухня была совершенно пуста – голая и малюсенькая, как ящик, с обрубками труб, торчавшими в местах, где должны были стоять плита и раковина. Вторая комната была заперта.

Вскоре Володя вернулся за мной, и мы пошли звонить – туда, где он сейчас официально живет. Идти нужно через весь город: коммуникации после аварии новые, автоматов на улицах нет, а телефоны стоят только в квартирах начальства. Мой муж – не начальство, он – ведущий инженер в группе НИР, то есть научно-исследовательских работ; но в доме на улице 25 Октября, как в муравейнике, живет еще масса народа, и начальство в том числе.

* * *

Ночью прошла гроза, пыль прибило, дышать стало легче. Идем по центральной улице: широкая и прямая, она уходит вдаль, и конца ей не видно.

— Это улица Кирова, она переходит в шоссе, по которому ехать на станцию и в Припять, ко мне на работу, – говорит Володя.

С одной стороны – редкие современные дома-коробки и между ними деревянные домишки за заборами, сады; по другую сторону – огромный низкий барак («Это – столовая»), магазин, такие же серые некрасивые строения и халупы, и тянется трубопровод: очень толстые черные трубы в два ряда. Обочины широкие, песчаные. Песок кое-где, как дырявым покрывалом, затянут остатками какого-то специфического состава.

— Это – латекс, – объясняет Володя. – Специальная смола, которая скрепляет песок, чтобы его не носило ветром. Только, видно, давно заливали, к последнему приезду Правительственной комиссии, наверное… А вон, видишь, другой род дезактивации осуществляют!