Онлайн книга «Чернобыль, любовь моя»
|
— Тут наш великий писатель Александр Карасюк уже начал было писать этот обзор. Ты возьмешь у него все, что он сделал, и используешь, а его теперь можно и на отдых отпускать, – объяснил шеф. Саша Карасюк, высокий рыхлый флегматик в очках, жил в Москве, но недавно, а родом был из какой-то украинской деревни. Тем не менее он не был ни озлоблен, ни хамоват, вид имел интеллигентный и говорил со мной вежливо – может быть, еще и потому, что очень обрадовался, что шеф разрешил ему передать мне работу над обзором. — Если б не ты, сидеть бы мне в Зоне еще дней десять, пока не допишу, а моя вахта уже неделю, как закончилась, – произнес он со вздохом облегчения странные слова. Семнадцать лишних дней в Чернобыле плюс к двадцати двум дням вахты, без выезда в «чистую зону», по моим понятиям, никак не соответствовали правилам радиационной безопасности, строго ограничивавшим максимальное время нахождения в Зоне аварии двадцатью двумя днями в месяц для инженерного состава и пятнадцатью для всех остальных. Карасюк числился у нас инженером, получал тысячу рублей и специализировался в написании докладов, отчетов и справок от имени шефа. Я взяла у него материалы и с жадностью и интересом принялась читать, впрочем, тут же получила замечание от шефа: — Старуха, ты не забывай, тебя от перепечатки наших «рукописей» никто не освобождал!.. Кстати, Дементьев пишет такой же обзор по материалам советской печати, можешь пойти посоветоваться. С удовольствием выйдя из здания ПК, я направилась в «избу» Троицкого, где располагался «сектор печати ОИиМС». * * * Помочив подметки в непременном корыте у входа, захламленным коридором я прошла в зал. Там в углу скорчился в три погибели над столом художник Коля. Коля как будто сошел с карикатуры, этакий мультяшный персонаж: худой, с длинными руками и ногами, двигавшимися как на шарнирах, с непропорционально большой головой, на которой по бокам от круглого, как блин, лица торчали огромные уши. Впрочем, он был очень милый, говорил с напевным украинским акцентом, не хамил и не важничал, а был даже предупредителен и вежлив. (Это потом я узнала, что Коля был настоящим психом, на протяжении нескольких месяцев работы в отделе уже отлежал свое в психушке, а вскоре он и вовсе исчез бесследно, как не бывало, – по слухам, его упрятали в психушку окончательно, без права выхода.) Он со всей ответственностью разрабатывал эмблему отдела. Троицкий сидел в своем «кабинете» – крошечной отдельной комнатушке с кроватью и столом, заваленным бумагами. В окно «кабинета» било неумолимое августовское солнце, и было так душно и жарко, что у Троицкого неминуемо должны были расплавиться мозги. Однако он, гуманитарный человек, окно не открывал: боялся радиации. — Витя сейчас придет, он на складе «Комбината», туда привезли корейские рубашки из хлопка с карманами на рукавах, знаешь, те, за которыми все охотятся? Он побежал, может, успеет отхватить, – подняв голову от стола, сказал Троицкий. И увидев, что я, как рыба на суше, хватаю ртом воздух, неуверенно добавил: – Вообще-то, тут и правда дышать нечем. Наверное, надо все-таки открыть форточку. Я села в углу думать над этой удивительной загадкой: в нашем шикарном, продезактивированном (ремонт же там сделали!) доме форточка на кухне не закрывалась: через нее выходил на улицу какой-то провод от электроплиты. Володя сказал, что это – заземление, впрочем, очевидно, не очень качественно выполненное, так как утром, когда я пыталась согреть воды, меня ударило током… В нашей спальне форточка тоже была полуоткрыта – не только из-за духоты, но и потому, что рамы, покрытые вследствие дезактивации толстым слоем краски, плохо подходили друг к другу и закрыть ее плотно было невозможно. В злополучном общежитии Управления дозиметрического контроля дозиметристы и вовсе не закрывали балконные двери. Вовку, физика-ядерщика, это ничуть не беспокоило, а между тем общежитие стояло на обочине дороги в Припять, куда ближе к реактору, чем Правительственная комиссия. И в отчетах о приеме, которые я сегодня перепечатывала, Валенко самым компетентным тоном утверждал, что за исключением ближней, 10-километровой зоны реактора территория 30-километровой зоны продезактивирована, опасности для здоровья не представляет и с будущего года «будет полностью включена в народнохозяйственный оборот» (эта цитата отпечаталась у меня в мозгу как символ надежды на светлое будущее человечества, а также мое собственное: выходит, нормально здесь, в Чернобыле, не умрем, не заболеем). Если же верить Троицкому и другим сотрудникам нашего отдела, да и тем журналистским стереотипам, которые засели у меня в голове на Большой земле, с Москвы еще, то на улицах Чернобыля дышать опасно, а окна открывать – тем более… |