Книга Чернобыль, любовь моя, страница 70 – Надежда Петренко

Володя достал из кармана зажигалку, бросил ему. Я молчала, я понимала, что, как бы мы сейчас ни поступили, выхода нет, смерть витает над нами. Достанут самогон – напьются – изнасилуют и убьют; не достанут – убьют как свидетелей поджога.

Они высыпали из автобуса уже все, так и забыв выключить «итальянцев», и исчезли в черноте ночи там, где угадывалась деревянная стенка не то сарая, не то дома. Мне показалось, что в свете фар я увидела на погонах эмблемы химических войск…

Химические войска. Смертники. Это они в мае 86-го бегали по крыше третьего блока с кусками выброшенного взрывом реакторного топлива в руках – сбрасывали, «дезактивировали». Это они проводили радиационную разведку разрушенного реактора, это их называли «биороботами»… Вполне возможно, что среди наших попутчиков были настоящие герои Чернобыля. Сейчас эти герои копошились рядом со строением, утопающим в темноте, и пытались разжечь костер. Вечером прошел дождь, солома была сырая, огонь не разгорался. Наверное, холодный воздух их слегка отрезвил. Может быть, они даже испугались того, что собирались сделать. Матерясь и отплевываясь, поджигатели вернулись в автобус, и мы опять куда-то поехали. Хотя мне стало менее страшно: чувствовалось, что их боевой настрой прошел, и дыхание смерти, все еще гулявшее по салону, переместилось с моей щеки… Мы еще долго плутали по полям, чуть не перевернулись на ухабе, и выехали на дорогу. Впереди мелькнули фонари КПП.

Автобус въехал в полосу их света и резко затормозил, я еще раз попыталась разобрать значки на погонах; впрочем, разглядывать было некогда, надо было выскакивать. С нами слез еще один человек, он был, пожалуй, самым трезвым из всей компании, а автобус, не теряя ни минуты, развернулся и исчез из виду. Страшноватый человек в солдатской одежке и в ватнике тихо, но внятно сказал: «Это нас какой-то случайный автобус подвез, поняли?»

Пока минут сорок мы ждали на КПП попутки до Чернобыля, он рассказал Володе, что они провожали своих на дембель, а их нескольких оставили в Зоне, потому что нет замены… Они не могли уехать. Они не знали своих доз, и, хотя их уверяли, что нет опасности, интуитивно они, наверное, все-таки чувствовали, что, оставаясь в Зоне и делая то, что им приказывают, могут заболеть, могут умереть. И они гуляли, когда удавалось, пытаясь в безумии грубой пьянки утопить смутную тревогу. Часто им не мешали в этом – смерть от пьянства, или в автодорожной аварии, или в драке не войдет в статистику чернобыльских смертей от радиации.

* * *

Мама приехала комбинатовским автобусом как раз к обеду. Кто-то из Вовкиных друзей пожертвовал для нее талончик, и, так как я не имела права повести ее в столовую ПК, мы направились в СТО.

— Правда вкусный супчик? И каша гречневая… Видишь, как хорошо нас тут кормят, даже в СТО! – говорила я бодро – и вдруг осознала, что сама себе верю. Ужас, до сих пор наводимый на меня «кормоцехом», отступил перед желанием успокоить маму. Действительно, не так уж он плох, этот обед!

Потом мы направились к нам домой, мимо Правкомиссии, по очаровательной улочке Богдана Хмельницкого. Моя мама явно здесь не боялась. Она спокойно прошлась по радиоактивным дорожкам, зайдя в дом, сразу отругала, что плохо убираем («Грязно у вас!»), и взялась за тряпки. Я побежала на работу, а спустя пару часов мама появилась во дворе ПК. Я вышла к ней.