Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 41 – Юлий Люцифер

Глава 7. Невеста с чистыми перчатками

Ошейник лежал в глиняной миске, как вещь, которую никто в комнате не хотел видеть и никто не имел права убрать.

Серое железо плохо смотрелось при дневном свете. Ночью оно казалось частью страха, темной полосой у порога, холодной дугой на детской шее. Утром, когда за ставнями посветлело, металл стал почти будничным: тусклым, грязным, с неровным краем и маленьким клеймом Черного Кряжа у сломанного замка.

От этого было хуже.

Страшные вещи легче вынести, пока они выглядят страшными. Гораздо труднее смотреть на предмет, который можно было положить на складскую полку, принять по ведомости, подписать сухим росчерком и отправить туда, где ребенок будет учиться молчать.

Эррен стоял у стола и смотрел на клеймо.

Не трогал. Я запретила.

Руки у него были опущены вдоль тела, пальцы чуть согнуты, будто он держал за горло собственный огонь. Я видела, как под кожей у запястья темнеют янтарные жилы. Дракон рвался наружу не в облик — в разрушение. В желание сейчас же поднять коней, ворваться в Черный Кряж, вытащить Харвика Морна в зал и заставить его смотреть на эту дугу серого железа, пока тот не назовет каждую подпись, каждый склад, каждую руку.

Я понимала это желание.

И именно поэтому не дала ему сделать первый шаг.

— Твой сын спит, — сказала я.

Эррен не сразу повернул голову.

— Я слышу.

— Тогда услышь и другое. Если ты сейчас уйдешь в ярости, улица наполнится криком, стражей и слухами. Через час половина города будет знать, что в моей лавке мальчик с меткой Драугаров. К вечеру это узнает тот, кто прислал серых. К ночи они придут не к двери, а к крыше, к погребу, к соседям. Я не удержу ребенка на одном упрямстве.

Он молчал.

— Мне нужны не твоя ярость и не твоя месть. Мне нужна тишина вокруг лавки. Хотя бы до вечера.

— Ты говоришь так, будто я не понимаю, что такое охрана.

— Ты понимаешь, что такое окружить. Не уверена, что понимаешь, что такое не напугать.

Рута, сидевшая возле печи с миской для грязной ткани, негромко хмыкнула. Остан у задней двери сделал вид, что смотрит в щель между ставнями, хотя явно слушал.

Эррен медленно выдохнул.

— Мои люди уже стоят у концов улицы.

— Слишком заметно.

— Они без гербов.

— Их спины сами как гербы.

Он посмотрел на меня.

В другой жизни, до детской с пеплом, такой взгляд мог бы закончиться коротким, почти невольным смешком. Эррен умел смеяться редко, низко и неожиданно, когда его злость вдруг спотыкалась о точную фразу. Я помнила это. Ненавидела, что помнила.

Сейчас он не улыбнулся.

— Я отведу четверых на верхнюю улицу. Двое останутся у моста. Один будет у кузницы как покупатель. Этого достаточно?

— Лучше.

— Не благодаришь?

— Нет.

— Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Значит, ты все еще ты.

Слова коснулись старого места слишком точно.

Я взяла щипцами ошейник и переложила его в медную шкатулку, выложенную солью. Крышку закрыла, защелкнула два замка.

— Не делай вид, что знаешь, какая я теперь.

— Я вижу.

— Ты видел меня и пять лет назад.

Эррен опустил взгляд.

На этот раз не потому, что уклонялся. Скорее потому, что удар принял и не стал возвращать.

— Да.

Простое признание. Без оправдания.

От этого внутри почему-то стало тяжелее.

Под прилавком Тивен тихо шевельнулся. Одеяло съехало с края, открывая босую ступню и худую лодыжку. После снятия металла он уснул не сразу. Сначала долго лежал на боку, зажимая чешую Далгира в кулаке, и смотрел на ножку стола. Потом спросил, закрыта ли дверь. Потом — не уйдет ли Рута. Потом — можно ли хлеб оставить рядом даже ночью. Только когда все три ответа оказались спокойными и одинаково простыми, его дыхание наконец стало ровнее.