Книга Пленница Владыки Тьмы, страница 96 – Стейси Кроу

Я молча отступаю от двери, освобождая ему проход. Я больше не смотрю на него. Лишь впиваюсь взглядом в стену, видя в ней рой теней, что шепчутся у меня за спиной.

Он стоит ещё несколько секунд. Я слышу, как он тяжело дышит, как его сжатые кулаки белеют. Потом он издаёт какой-то сдавленный, хриплый звук – не то рык, не то всхлип. Через мгновение доносится плевок, влажный и противный, шлёпающийся на пол перед моими ногами.

— Ты мне противна, — сипит он. — Чудище.

Он грубо толкает меня плечом, проходя к выходу. Удар несильный, но от него я пошатываюсь. Дверь закрывается с демонстративным громким хлопком.

Я остаюсь одна. В своей старой квартире. В средоточии своей прошлой, скучной, безопасной жизни. Но все призраки, которые обитали здесь, мертвы. И я мертва для них.

Я медленно скольжу по стене на пол, обхватываю колени руками и закрываю глаза. И наконец-то позволяю тьме поглотить себя целиком.

Лина

Белый мрамор Пантеона Света слепит глаза. Он отражается в начищенных до зеркального блеска пряжках ремней, в слезах на щеках старух, и в холодных, как сталь, взглядах инквизиторов. Воздух густой и тяжёлый. Он пахнет воском, лилиями и скрытым напряжением. Тысяча людей замерла в почтительном молчании, и я одна из них.

Я стою в первом ряду, вытянувшись по стойке «смирно». Мой новый мундир, сшитый наспех, давит на плечи. Он куда тяжелее старого. Словно в подкладку вшили свинец. Прямо передо мной, на возвышении из того же ослепительно-белого камня, стоит гроб. Он закрыт. Крышка из тёмного полированного дерева кажется инородным телом в этой вычурной белизне. Внутри мой отец.

Я не плачу. Я впиваюсь ногтями в ладони, чувствуя, как остро они вонзаются в кожу. Боль – это якорь. Она не даёт мне уплыть, сломаться, разреветься тут же, на глазах у высшей знати Вельдиса и всей верхушки Инквизиции. Слёзы – это роскошь. Слабость. А слабость убила его. Моя слабость. Моя наивная вера в то, что Мири нужно спасти.

Моя мать, Джорджина Рейнхарт, стоит рядом. Её поза точная копия моей. Прямая спина, поднятый подбородок, руки, сцепленные за спиной. Но если я лишь пытаюсь изображать сталь, то она её воплощение. Её чёрное траурное платье выглядит не символом скорби, а боевым облачением.

Наступает мамина очередь говорить. Она подходит к магическому усилителю, и её голос, холодный и отточенный, разносится под сводами, не оставляя места для сомнений или жалости.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы оплакивать, — начинает она, и слова падают, как удары молота по наковальне. — Мы собрались, чтобы подтвердить свою верность. Верность делу, которому Маркус Рейнхарт отдал свою жизнь. Он пал не в честном бою. Он пал от руки самого гнусного, самого подлого предательства.

Я чувствую, как сжимаются желудки у всех присутствующих. Воздух становится ещё гуще.

— Его убила та, кого он считал слабой. Заблудшей. Жертвой. — Голос матери наливается презрением. — Но слабость, возведённая в абсолют, рождает чудовищ. И эти чудовища, вскормлённые Тьмой, должны быть уничтожены. Мы не будем скорбеть. Мы будем мстить. Его смерть не будет напрасной. Она станет тем очищающим пламенем, в котором возродится истинная мощь Света! Его кровь станет топливом для нашего правосудия!

Она не говорит о том, каким он был отцом. Не говорит о его улыбке, о редких моментах, когда он хвалил меня. Только долг. Только месть. И я ловлю себя на том, что думаю точно так же. Потому что иначе сойду с ума. Церемония заканчивается. Гроб медленно опускается в пол, и белый мрамор смыкается над ним, не оставляя и следа. Люди начинают расходиться, бросая на меня взгляды, полные жалости, любопытства, а где-то в глубине - расчёта. Я новая пешка на их шахматной доске. Или уже ферзь?