Книга Рыжее проклятие Инквизиторов, страница 48 – Тина Солнечная

Подойдя ко мне, он опустился на край постели, провёл пальцами по щеке, склонился и поцеловал — не жадно, не рвущим поцелуем, как прежде, а нежно, с какой-то пронзительной глубиной, от которой внутри дрогнуло что-то очень хрупкое.

— Жди меня, — прошептал он, задержавшись на моих губах. — Я вернусь.

И ушёл.

Дверь за ним закрылась тихо, почти неслышно. Я медленно поднялась, подошла к окну и, отодвинув край занавеси, смотрела, как он отдаляется. Его силуэт растворялся между деревьями, сливаясь с лесом, как будто сам был его частью, и всё равно я чувствовала — он оставил здесь часть себя.

Только когда последняя тень исчезла, я опустила занавес и выдохнула.

Хижина снова стала тихой. Слишком.

Я медленно прошлась по комнате, ощущая, как в воздухе ещё витает тепло его тела, как в складках одеяла сохранился его запах, этот непередаваемый аромат — смесь леса, пепла и чего-то собственного, мужского, тёплого, надёжного. Я подошла к постели, взяла в руки край покрывала и пригладила ткань, словно выравнивая не только ткань, но и собственные мысли. Аккуратно встряхнула шкуры, расправила, сложила его плащ, который, кажется, уже мой, что осталась на полу, словно это была святыня, и положила на край кровати.

Каждое движение я совершала как ритуал, с той медлительной сосредоточенностью, с какой ведут обряды — будто, если не спешить, можно задержать в воздухе его дыхание, сохранить в этом доме всё, что связывало нас в эту ночь.

Потом я подошла к столу, села, развернула аккуратно сложенный им свёрток. Ткань была тёплой на ощупь, словно в ней до сих пор жили тепло его ладоней и нежность его прикосновений. Она пахла древесной золой, дымом и чем-то неуловимо родным, как будто он сам только что держал её в руках.

Внутри оказался не просто скромный ужин, а настоящая заботливо собранная провизия — на день, может быть, даже больше. Он подумал наперёд.

Ломти свежего, ещё мягкого хлеба, два мешочка с сушёным мясом и фруктами, твердый сыр, пара варёных яиц, небольшой глиняный горшочек с мёдом, даже яблоко, красное, с чуть сморщенной кожицей. И кувшин с водой, обёрнутый в плотную ткань, чтобы сохранить прохладу.

Мелочи, казалось бы. Но каждая из них говорила: я помню о тебе.

Я думаю о тебе.

Я хочу, чтобы ты была в безопасности, сыта и жива.

Я бережно разложила всё на столе, проводя пальцами по шершавой корке хлеба, по тёплой глине горшка, по сухим, лёгким ягодам, словно хотела впитать в себя его внимание, его присутствие, ту самую невидимую ниточку, что тянулась между нами, даже сквозь километры леса.

Он позаботился обо мне.

И я ощущала это каждым касанием, каждым движением, каждым глотком.

Словно даже в еде он оставил частичку себя — чтобы я не чувствовала себя одинокой.

Снаружи уже начинало темнеть. День клонился к вечеру, и лес за окнами наполнялся тихими шорохами, переливами ветра, запахом прелых листьев и мокрой земли. Я сидела на краешке кровати, перебирая пальцами швы на своём платье, слушая, как в камине потрескивают поленья.

И вдруг — стук.

Резкий, короткий, но не угрожающий. Уверенный.

Сердце сразу подпрыгнуло где-то под горлом.

Я вскочила, торопливо поправляя волосы, будто это могло скрыть горячее волнение, разлившееся по телу.

Ланс пришёл. Или Арно вернулся.

Мысли путались, кружились, но в каждой из них был свет — нетерпеливый, тёплый, как надежда.