Книга Прошлые жизни Евы, страница 54 – Инесса Мизер

Глаза сами собой закрылись, и сеньора уснула прямо в кресле, уронив голову на плечо, так и не успев додумать мысль, которая весь вечер крутилась где-то на краю сознания: «Теперь она в безопасности. Хоть ненадолго». Проснулись они не разом. Сначала Муська — она первой подняла голову, прислушалась к чему-то, что людям не слышно: к шороху голубей на карнизе, к далёкому звону посуды в столовой, к тому, как по-другому дышит дом утром. Она потянулась, когти мягко царапнули покрывало, потом спрыгнула на пол, обошла комнату, деловито проверила, всё ли на месте, и запрыгнула на подоконник — погреться в первых лучах солнца. Солнце сегодня было другое. Не то плоское, бледно-жёлтое, без тепла, что вчера. Оно пробивалось сквозь стекло живым, золотистым светом, грело подоконник, делало пылинки в воздухе золотыми. Муська подставила спину, зажмурилась от удовольствия и тихонько мурлыкнула — будто говорила: «Ну вот, другое дело. Теперь можно жить». От этого мурчания и от солнечного пятна на щеке Ева и проснулась. Она открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Комната была та же — узкие кровати, стол у окна, чашки, блюдце, в котором ещё виднелись следы бульона. Но воздух был другой: тёплый, с запахом нагретого камня и тимьяна. И в нём слышались живые звуки: где-то внизу хлопнула дверь, кто-то засмеялся, по улице проехал велосипед, звякнули ключи. Ева села на кровати, осторожно, будто боялась, что если сделать резкое движение, то этот нормальный, живой мир снова станет плоским. Муська повернула голову, глянула на неё своими жёлтыми глазами, будто проверяя: «Ты проснулась? Ну, тогда иди сюда, тут солнце». Сеньора пошевелилась в кресле, открыла глаза, несколько секунд смотрела в потолок, будто вспоминая, кто она и где, потом перевела взгляд на Еву и улыбнулась — устало, но по-настоящему:- Доброе утро. Прости, я думала, посижу, посторожу. А сама уснула. — Ничего, — сказала Ева, зевая. — Вы тоже устали. За окном Барселона была настоящая. Не картонная, не нарисованная. По улице шли люди, кто-то катил коляску, кто-то громко говорил по телефону на испанском, из кафе через дорогу пахло свежим хлебом и кофе. И этот запах — простой, земной, знакомый по сотне других городов — был такой правильный, что хотелось просто стоять и вдыхать его, пока не пройдёт дрожь, которая, оказывается, всё это время сидела где-то под рёбрами. Еве не хотелось сразу думать о том, что будет дальше — куда идти, что делать с чемоданом, с Муськой, с тем, что Павел где-то там, в Москве, наливает себе кофе. Сейчас было достаточно того, что она стоит у окна, рядом мурчит Муська, за окном пахнет хлебом, а сеньора смотрит на неё как на человека, которому тоже нужно время, чтобы отдышаться, собираться с мыслями. — Пойдём позавтракаем, — сказала сеньора, будто прочитала её мысли и поняла, что сейчас не нужны большие планы, нужны просто чашка кофе и тёплый круассан. — Тут внизу столовая открывается рано. И, думаю, Муське можно дать немного молока. Если она, конечно, согласится на молоко после вчерашнего бульона. Завтрак в столовой гостиницы был простой, но от этого — ещё более настоящий.

На столе, стояли чашки с кофе, от которого шёл густой, чуть горьковатый пар, тёплые круассаны в бумажной салфетке, масло в крошечной фарфоровой розеточке. Для Муськи официантка (та же Карла, что вчера приносила суп, только теперь в её волосах застряла пушинка, будто она уже успела с кем-то поздороваться) принесла блюдце молока. Кошка понюхала, фыркнула, будто проверяла, не пытаются ли её обмануть, потом всё-таки принялась лакать — деловито, с достоинством, время от времени поглядывая на Еву. В номере сеньоры Мартинес чемодан стоял у стены — тот самый, с потёртой ручкой и маленьким розовым брелоком-сердечком, который Ева прицепила ещё в Москве, сама не зная зачем. Рядом на тумбочке лежали её документы: паспорт, билет, сложенная пополам распечатка брони гостиницы. И зарядка — та самая, с чуть надкушенным проводом. Ева подошла к чемодану, провела ладонью по крышке. Пластик был прохладный, шершавый, с мелкими царапинами от дороги. Она открыла замок, подняла крышку. Внутри всё было на месте: свитер, который она собиралась надеть, если бы день пошёл по плану; блокнот с неразборчивыми заметками; маленькая косметичка; футболка с ярким принтом. Все её вещи, такие земные, что на глаза вдруг навернулись слёзы — не от горя, а от того, что это были вещи, той разбитой реальности. Где Павел был таким родным и близким где они вместе выбирали этот чемодан в магазине у метро, смеялись над тем, что он слишком яркий для «серьёзного путешествия», а потом решили: «Пусть будет яркий, чтобы его сразу видно было на ленте». Она тогда подумала: «С ним мы точно не потеряемся». И вот — потерялись. Не чемодан, нет. А всё остальное. Из-под кровати осторожно выглянула Муська, она мяукнула тихо, будто извиняясь, что вообще подаёт голос. Ева присела на корточки. — Ну что, беглянка? Тоже собираешься? Муська подошла, уткнулась лбом в ладонь. В аэропорту с ней, конечно, будет непросто: переноска, справки, очередь на регистрацию для животных, этот тревожный гул вокруг. Но оставить её здесь Ева не могла. Она, подхватила кошку на руки. Та не вырывалась, только дрогнула ушами, когда Ева прижала её к себе чуть крепче, чем обычно. — Мы справимся, — сказала она скорее себе, чем Муське. Нужно было возвращаться домой, в Москву. Стоит ли искать встречи с Павлом, зная всю предысторию или лучше не попадаться ему на глаза. Как он объяснит свои действия, вопросов много. Подумаю об этом, сидя в самолёте. Телефон на тумбочке тихо пиликнул. Ева взяла его — и на экране снова высветился купленный билет. Пора собираться. Строчки с маршрутом и временем вылета смотрели на неё с той самой холодной определённостью. Рядом — подтверждение перевозки драгоценной Муськи: номер брони, время, отметка «место под креслом». Всё оформлено. Точка поставлена. Когда Ева уже взялась за ручку чемодана и потянула его к двери, в коридоре послышались неторопливые шаги и знакомый запах ванили и корицы — сеньора Мартинес, Ева заметила, что она всегда пахла так, будто только что вышла из пекарни. Сеньора стояла в дверном проёме, в цветастом халате, с чашкой кофе в руках. Она не стала спрашивать «ты уезжаешь?», хотя всё и так было понятно.