Книга Прошлые жизни Евы, страница 60 – Инесса Мизер

Врач кивнула, не тратя время на пустые утешения, и сразу перешла к делу.

— Мы повезём вас в стационар, для безопасности, — сказала врач, закончив первичный осмотр. — Там сделают УЗИ и всё проверят. Договорились?

Ева кивнула. Страх никуда не делся, он сидел где-то под рёбрами, холодный и колючий, но рядом были люди, которые знали, что делать, и этого пока было достаточно.

— "Я вернусь, — мысленно Ева попрощалась с кошкой. — Сначала разберёмся, а потом — вернусь".

Медики бережно поддержали её с двух сторон, и они двинулись к выходу, вниз по лестнице, туда, где у подъезда мягко мигали синие огни медицинской скорой помощи.

Двери больницы показались неожиданно быстро — широкие, автоматические, с яркой вывеской приёмного покоя. Машина остановилась, двери распахнулись, и навстречу шагнули ещё люди в медицинской форме. Кто-то что-то коротко сказал, колёса носилок мягко покатились по ровному полу, вокруг зазвучали чёткие голоса.

— Меня зовут Ольга Сергеевна, я акушер-гинеколог, — сказала женщина в зелёном халате, и тёмных очках. — Мы вам сейчас "Папаверин" сделаем, и на УЗИ пойдем.

Взгляд зацепился за очки, сквозь них не было видно глаз, да и думать про детали сейчас не было сил.

— Хорошо, — выдохнула Ева, и это «хорошо» прозвучало жалко и тихо, но она всё равно сказала его вслух.

Её быстро переложили с носилок на кушетку — движения были отработанные, чёткие, никто не дёргал, не торопил сверх меры. Кто-то из медсестёр привычно, без лишних слов, закатал рукав, протёр кожу спиртовой салфеткой. Холодок укола прокатился по руке, и почти сразу по телу растеклось то самое знакомое ощущение полёта. И вместо того, чтобы просто притупить боль, по телу растеклось странное, невесомое ощущение полёта: будто Ева вдруг стала легче воздуха и теперь держится над каталкой, а не лежит на ней. Мир чуть поплыл по краям, звуки отдалились, стали гулкими, как будто она слушала их сквозь толщу воды.

Олега Сергеевна, подала медсестрам знак и те, в свою очередь закрыли дверь на ключ. Врач, сняла очки... За ними скрывались глаза, густо обрамлённые ресницами, а за ресницами — зрачки, они были чернее ночи, в них читалась тьма, глубокая и бездонная, в которую можно было провалиться, если смотреть слишком долго. Ева попыталась отвести взгляд, но не смогла: эти глаза, будто держали её, не отпускали, вытягивали из неё остатки воли.

— Привяжите её. — Врач, показала медсёстрам на мои запястья и дала бинты. — Ты сделала правильно, что приехала, — голос Ольги Сергеевны звучал ровно, но в нём слышалось что-то чужое, гулкое, будто слова рождались не здесь, а где-то далеко, под землёй.

— Мы знаем, что тебе страшно. Мы знаем, что ты устала. Скоро мы освободим тебя от этого бремени, которое ты носишь. Не по своей воли ты оказалась в данной ситуации, тебя заставили.

Страх уже расправил крылья внутри, тяжёлый, липкий, знакомый до тошноты: так бывает, когда понимаешь, что реальность вдруг стала податливой, как глина, и может вылепить из себя что угодно.

"Что она говорит, это не бремя, это дитя!" — Мысли были заторможены, хотелось проснуться и не видеть этот страшный сон.

Медсёстры отошли к стене и встали там неподвижно, как фигуры в старом чёрно-белом кино: лица размытые, движения чуть замедленные. В комнате повисла такая тишина, что Ева слышала собственное дыхание — неровное, сбивчивое, с хриплым присвистом на вдохе. Врач снова к ней, и в её чёрных, бездонных зрачках, Ева вдруг увидела, как будто тьма собирала воедино все её мелкие, дневные страхи и делала из них что-то огромное, голодное.