Книга Обреченность, страница 208 – Виктория Павлова

— Я не имею права просить прощения и не жду его.

— Не мне тебя судить. – Говорить было трудно, но я старалась.

Ник поступил бы точно так же, если бы ему дали второй шанс. Я чувствовала это, знала даже без прикосновений.

— Но тебе решать, что со мной делать, – Ник печально застыл, руки бессильно повисли вдоль тела, глаза потухли, – а судьи найдутся. Я приму любое твое решение.

Мне придется сказать Лорейн, что ее муж не приедет, что теперь им придется жить с последствиями его решений, что их он любит больше, чем что-либо еще в этой жизни, и это разрушит их семью.

— Я… Мне придется рассказать. – Хорошо, что Чарли уехал, он бы его убил. Парням нельзя говорить. А как же отец? Он такого не простит. – Я не знаю, как тебе помочь.

Ник печально усмехнулся.

— Ты уже помогла. Тем, что в твоем взгляде нет ненависти. – Он помолчал, вглядываясь в мое лицо. – Я сам признаюсь. Просто хотел, чтобы ты узнала от меня.

Горло сдавило, и слезы все же потекли. Ненависть такая капризная зараза: подводит, если ей объясняют, что дело не в ней.

— Прости…

Не знаю, кто из нас это произнес, но я больше не могла смотреть Нику в глаза и видеть там свою боль.

Папа спал, и я не знала, как дожить до вечера. Только не в моей палате: три дня я беспрерывно рыдала в ванной, в кровати, в кресле, на каждом клочке каждого ковра, и теперь слезы наворачивались, едва ступала на порог. В отцовской палате думалось лучше, и от этого становилось страшнее: Ник признается, но парни и отец не простят. Реакцию Чарли страшно представить. Но я не могу лишиться еще и Ника!

Значит, найду способ ему помочь! Переживать за дружбу с парнями уже нет смысла, они и так меня ненавидят. Спасу Ника, стану королевой, что бы это ни означало. Стисну зубы и буду проживать минуту за минутой, час за часом, день за днем. Отец будет счастлив.

Чай остыл и отдавал горечью. Здесь и сейчас есть только прохладная жидкость на языке, писк кардиомонитора и чьи-то шаги в коридоре. Об остальном подумаем потом.

Открылась дверь. Заглянул доктор Шварц.

— Фройляйн, вы опять не в своей палате? Вам не делать переживать за отца. Все хорошо теперь, – назидательно проговорил он, останавливаясь рядом с кроватью.

Было бесконечно мило, что он пытался разговаривать со мной по-английски, который знал плохо, когда я могла бы поговорить с ним и на немецком.

— Вы пришли проведать отца?

— Нет, – доктор смутился, – я искал вас, фройляйн. Я получил ваши анализы. Я должен сообщить, но это будет сюрприз.

— Was? Wovon redest du?²⁹ – Если я смертельно больна, то пусть скажет так, чтобы я поняла.

Доктор Шварц нахмурился. Что такое ужасное он узнал из анализов? Неужели у меня тоже рак? Не хватило сил даже испугаться.

— Это конфиденциальная информация, – он перешел на немецкий, – она касается только вас и тех, кому вы захотите рассказать. – Он покосился на отца и нахмурился еще больше, буквально сморщился, и стал похож на озадаченный, сбитый с толку пустой бурдюк. – Пока конфиденциальная. Вы долго скрывать не сможете, а я, честно говоря, просто не представляю, как отреагирует Совет. Или вы захотите принять меры. Тогда это останется между нами.

Какие меры? При чем тут Совет? Да о чем он говорит?

— Фройляйн, вы беременны.

Чашка выскользнула из рук и разлетелась на осколки под ногами.