Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 72 – Ли Ан

Восемь голодных ртов на завтрак в пять утра. Обычное утро в приюте святой Элизабет.

Достаю большую сковороду — железную, тяжеленную. Отто её специально для нас выковал. Разбиваю два десятка яиц — благо, вчера три корзины собрали. Хлеб вчерашний режу — для гренок даже лучше, чем свежий. Марта уже греет молоко в большом кувшине.

— Госпожа Клара, можно я попробую? — Робин протискивается к плите. За год из молчаливого малыша превратился в болтуна, не остановишь. Его дар находить потерянное теперь по всей округе известен. За небольшую плату находит всё — от обручальных колец до сбежавших коров. — Я умею яичницу делать! Вы же меня учили!

— Давай, — передаю ему лопатку.

Смотрю, как дети суетятся вокруг плиты. Новенькие жмутся в углу — кроме Анны ещё трое приехали недавно. Брат с сестрой из разорившейся дворянской семьи, мальчик-сирота из столицы. Им тоже время нужно. Всем нужно время, чтобы понять — они дома. В безопасности.

— ПОЖАР! — крик сверху. — ГОРИМ!

Бросаю сковородку — Робин ловко подхватывает — и бегу наверх. Так быстро, как живот позволяет. Сердце колотится в горле.

Врываюсь в комнату старших девочек. Дыма нет. Огня нет. Есть Элиза — новенькая наша дворяночка, тринадцать лет, бледная как мел. И Роза, которая держит в руках тлеющее письмо.

— Я не хотела! — Роза чуть не плачет. — Читала при свече, а там… там про мать Элизы гадость написали, и я разозлилась, и оно само…

Письмо дымится по краям, буквы расплываются. Пахнет палёной бумагой и ещё чем-то — злобой, завистью, дешёвыми духами.

— От кого письмо?

— От моей тётушки, — шепчет Элиза. — Она пишет, что мать моя была… была… и что отец дурак, и хорошо, что они умерли, раз наследства не оставили…

Роза сжимает кулаки. Письмо вспыхивает синим пламенем. Сгорает в секунду. Пепел.

— Ой. — Роза смотрит на свои руки с удивлением. — Я теперь и синим огнём могу?

Может. Конечно может. За год её дар вырос невероятно. Марта теперь снег топит взглядом, бельё сушит за минуту, металл может нагреть докрасна. Отец Бенедикт говорит — благословение. Отец Франциск шептал — проклятие. Но отцу Франциску теперь никто не верит — выяснилось, что он церковные деньги присваивал.

— Прости, — Элиза прячет лицо в ладонях. — Мне не надо было хранить это письмо. Но оно же от семьи. Я думала…

Сажусь рядом на кровать, обнимаю её. Костлявая, дрожит вся.

— Семья — это не обязательно кровные родственники. Семья — это те, кто тебя любит. Кто защищает. Кто принимает такой, какая ты есть.

— Как вы нас?

— Как мы вас.

Снизу доносится грохот — судя по звуку, кто-то уронил противень. Потом смех. Тесса что-то орёт про летающие гренки. Топот множества ног.

— Пойдёмте завтракать. Пока Тесса кухню не разнесла окончательно.

* * *

Спускаемся.

На кухне хаос — но хаос привычный, домашний. Тео жонглирует гренками (когда только научился?), малыши визжат от восторга. Тесса пытается поймать гренку ртом. Томас стоит в дверях — ему уже шестнадцать, почти мужчина, над губой тень усов — и делает вид, что он слишком взрослый для таких глупостей. Но улыбается.

— Цирк прекратить! — командую, но без злости.

Рассаживаемся за длинный стол. Теперь нас двадцать восемь человек — пришлось новый заказывать. Отто сам сколотил, на каждом месте имя ребёнка вырезал. У новеньких пока пустые места, но скоро и их имена появятся.