Книга Сводные. Против правил, страница 66 – Бэта Джейн

Моя кружка медленно опустела. На дне осталось лишь немного темной, почти черной заварки. Катя замолчала, отпила последний глоток из своей чашки и посмотрела на меня. Не оценивающе, не с любопытством. Ее взгляд был прямым, открытым, и в нем я увидела то, в чем так отчаянно нуждалась — простую, безоговорочную готовность помочь.

Я поставила кружку с котом на деревянный стол.

— Кать… — мой голос прозвучал хрипло, чужим, будто его ржавым скребком выдирали из горла. Я сглотнула комок, сжала руки на коленях в тугой, белый от напряжения комок, чтобы они не выдали мою дрожь. — У меня к тебе… огромная, просто гигантская просьба. Можно я… можно я у тебя поживу немного? Совсем немного.

Я выпалила это быстро, на одном выдохе, уставившись в стол, в ту самую смешную морду кота. Готовилась ко всему. К вежливому отказу, к неловкому молчанию, к оправданиям, что места нет.

— Конечно, можно, — ее ответ прозвучал мгновенно, без малейшей паузы на раздумья, без тени сомнения или неудобства в голосе. — Диван в гостиной отличный, раскладывается. Чистое белье есть, подушка свободная. Живи сколько надо.

Я подняла на нее глаза, и они предательски, мгновенно наполнились горячими, солеными слезами. Такая простая, такая безоговорочная поддержка, после всего того хаоса, жестокости и отвержения, что обрушились на меня сегодня, переполнила меня до краев. Сломала какую-то последнюю плотину внутри.

— Спасибо, — прошептала я, и голос снова подвел меня, сорвавшись на надтреснутый, сдавленный шепот. — Я… я не знаю, что бы я без тебя делала… Куда бы пошла…

— Да брось ты, — Катя махнула рукой, словно мы решали, какую пиццу заказать, а не обсуждали мое спасение. — Мы же подруги. Пусть и не виделись сто лет. — Она встала, отодвинув стул. — У меня тут как раз с прошлой квартирантки постельное осталось, новое, в упаковке даже. Вот и пригодится. Судьба, значит.

И она начала хлопотать. Достала из недр шкафа комплект белья с нежными розовыми розами, провела рукой по простыне, проверяя, не мятая ли. Аккуратно повесила мое единственное платье на спинку стула, чтобы за ночь оно отвиселось.

Я сидела и смотрела, как она суетится, готовя мне постель, и чувствовала, как по щекам снова, помимо моей воли, текут слезы. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или страха. Это были слезы бесконечной, щемящей, всепоглощающей благодарности. В том аду, в тот кромешный мрак, в который я сама себя загнала, неожиданно прорвался луч. Нашлась одна-единственная, живая, настоящая душа, которая не стала читать нотации, не потребовала объяснений. Она просто увидела, что мне плохо, протянула руку и сказала: «Живи. Сколько надо».

Макар

Я стоял, впиваясь пальцами в деревянный косяк двери до побеления суставов, и слушал этот кромешный ад. Этот безумный, цирковой балаган, который устроили люди, называвшие себя влюбленными.

— Он сломает ее, как ты сломал меня!

Слова повисли в тяжелом, спертом воздухе кабинета, словно ядовитый газ. Я перевел взгляд с побелевших костяшек пальцев отца, впившихся в край стола, на его сведенные челюсти, на которых играли желваки. А потом на Светлану — ее обычно ухоженное лицо было искажено гримасой такой первобытной боли и гнева, что становилось не по себе. Они орали друг на друга, выплескивая копившиеся обиды, абсолютно забыв, с чего начался этот кошмар. Забыв о нас.