Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 29 – Николь До

Он не двигается. Смотрит прямо перед собой. Профиль у него резкий, красивый. Скандинавский. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Борода чуть отросла, щетина темнеет на скулах. Его выразительные серо-голубые глаза сейчас кажутся почти чёрными.

Большой. Холодный снаружи. От него веет этим арктическим льдом — таким далёким, чужим, непроницаемым. Но внутри, я знаю, там что-то есть. Тлеет. Иначе он не рубил бы дрова на морозе с голым торсом.

Я помню. Помню, каково это быть в его объятиях. Когда он обнимает меня, то весь мир исчезает. Нет ни снега, ни ветра, ни этих дурацких сплетен за спиной, ни свекрови с её намёками. Есть только он. Его сильные, надёжные руки. Его ровное, спокойное дыхание. Его тихое, почти неслышное «ты моя», которое он шепчет перед сном.

Было. Раньше.

Я закрываю глаза на секунду. Открываю.

— Эспен, — говорю тихо. — Я хотела сказать… на следующей неделе мы с девочками летим в Москву. Я хочу проведать маму.

Эспен даже не дышит, кажется. Всё так же молчит. Смотрит в стену. Только желваки на скулах ходят. Он сжимает челюсть.

— На Рождество, — добавляю я, чтобы заполнить тишину, которая давит на меня. — Билеты уже есть. Утренний рейс.

Он не оборачивается. Но я вижу, как напрягаются его плечи — до такой степени, что ткань футболки натягивается на лопатках. Руки, сложенные на коленях, сжимаются в кулаки. Но голос, когда он наконец отвечает, звучит ровно, спокойно. Совсем, как всегда. Но я чувствую под этим спокойствием сталь.

— Надолго?

— На каникулы. До шестого января.

Он кивает. Медленно, как будто кивок требует от него невероятных усилий.

— Хорошо.

Я жду. Жду, что он скажет что-то ещё. Что спросит, почему я решила именно сейчас уехать, после всех этих дней молчания и холодных взглядов. Что предложит проводить, поможет с билетами, спросит, нужны ли деньги. Я жду реакцию. Что-нибудь. Хоть что-то.

Но в ответ ничего не получаю.

Я смотрю на его профиль. На его руки, сложенные на коленях. На обручальное кольцо, которое поблёскивает в полумраке.

— И это всё, что ты скажешь? — вырывается у меня невольно.

Голос звенит от напряжения. Я не хотела этого говорить — не хотела показывать, как мне важно его мнение. Но слова вылетели сами.

Эспен поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах читается усталость и какая-то затравленная боль. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце. Но я заставляю себя не отводить взгляд.

— А что я должен сказать? — спрашивает он тихо.

— Не знаю. Что ты будешь скучать? Что мы нужны тебе? Что... — я замолкаю.

Горло сжимается в спазме, твёрдой, колючей, как ледышка. Я больше не могу говорить. Кажется, сама себя загоняю в ловушку с каждым словом.

Я будто ожидаю, что он начнёт уговаривать. Умолять меня не делать этого. Покажет всем своим видом, своим голосом, своими глазами, как он хочет, чтобы я не уезжала. Упадёт на колени, скажет, что любит, что не может без нас, что та женщина на террасе ничего не значит.

И это неправильно.

Я не должна этого хотеть. Мне не нужно это. Я ведь не могу простить его. Не могу забыть то, что видела. Так почему же я ловлю себя на том, что жду от него именно этого?

Он смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд обратно на стену. На фотографию, где мы смеёмся.

— Ты же уже всё решила, — говорит он. — Обдумала. Взвесила. Билеты купила. Зачем тебе моё мнение?