Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 43 – Николь До

Оказывается, я соскучилась. Ужасно по ней соскучилась.

— Мам, — шепчу я. — Привет.

— Приехала, — она отстраняется, смотрит на меня, потом на девочек, которые стоят за моей спиной. — А это... это мои внучки? Боже. Как вымахали! А какими же крошечками вы были. Красавицы мои.

— Бабушка, — Лив подходит к ней первой.

Неуверенно, она ведь её совсем почти не знает. Говорит в этот раз по-русски, уже не вредничает. Моя мама обнимает её, гладит по голове. Потом переводит взгляд на Эмму.

— А ты, Эмма, какая большая стала. Совсем взрослая.

— Здравствуйте, бабушка.

Эмма подходит, позволяет себя обнять, но я вижу, как она напряжена.

— Проходите, проходите, — мама машет рукой. — Я пирогов напекла. С капустой, с яблоками. Вы же любите?

— Любим, — Лив уже вбегает в коридор. — А здесь пахнет, как у нас дома, когда мама печёт! Она вообще очень вкусно готовит!

Я улыбаюсь. Вытираю слёзы и иду за всеми. Сначала мы пьём чай с пирогами и болтаем о всяком-разном. В основном девочки рассказывают о своей учёбе, маме всё интересно. Она спрашивает и спрашивает. Я почти не участвую. Сижу, пью потихоньку чай, а мысленно возвращаюсь к Эспену.

Мама ведь наверняка спросит, как у нас дела. Стоит ли беспокоить её правдой? Или лучше просто промолчать. Сказать, что всё в порядке. Но она ведь узнает. Конечно. Она чувствует. Даже сейчас я ловлю на себе её взгляды.

Девочки перебираются в комнату, листают альбомы с фотографиями — мама достаёт все, что у неё есть. Лив громко смеётся над моими детскими снимками, Эмма молчит, но тоже рассматривает.

Я вызываюсь помочь маме мыть посуду. Точнее, отправляю её сидеть, а сама хозяйничаю на чужой кухне. Стою у раковины, смотрю на воду, которая течёт из крана, и понимаю, что мама ждёт, что я теперь расскажу о своей жизни.

Но что мне сказать? Я до сих пор не уверена. Заканчиваю с последней тарелкой и неловко устраиваюсь на табуретке напротив мамы.

— Рассказывай, — говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Мам, да всё... — вздыхаю, кусаю губу и понимаю, что не могу врать. Просто не могу. — Я ушла от Эспена.

Она будто бы не удивляется. Кивает так, словно уверена была, что именно это я ей и расскажу. Ни капли сомнения в глазах. Да как она вообще могла понять по мне? Я же всё та же Алина, её дочь. Не может быть так заметно по мне, что я убита горем. Я ж стараюсь держаться.

Но, видимо, материнское сердце чувствует.

— Ушла? Что у вас случилось?

Пауза. Я слышу, как из комнаты доносится смех Лив. Как мама тяжело вздыхает. Как я нервно тереблю край скатерти. Поднимаю на маму глаза.

— Он изменил мне, — выдыхаю я.

— Ты… уверена? — она поднимает бровь.

— Мам, я видела. Я не слепая. Видела, как он обнимал другую женщину. Как она целовала его. И коллеги за спиной обсуждали, какой он... — я замолкаю, сглатываю. — В общем, всё ясно.

Настолько ясно, что я до сих пор на эмоциональных качелях катаюсь из разряда — правда или вымысел. Почему он категорично отрицает? Ведь норвежцы вообще к этому проще относятся. Если женщина хочет уйти, они не удерживают. Уважают её выбор.

А Эспен не хочет. Или не может. Я не понимаю. В этом вопросе он вообще ведёт себя нетипично. Не так, как принято у них в стране.

Мама как-то подозрительно долго молчит, что мне становится не по себе. Она так смотрит на меня, будто собирается ставить диагноз. Словно рассматривает рану, как в детстве, и думает, чем бы её помазать лучше, чтобы быстрее зажило.