Книга Чёрная Роза. Кавказский брак, страница 64 – Лика П.

Мансур стоял в дверях кухни, заслонив собой весь проём, с каменным, непроницаемым лицом и молча слушал каждое слово. В нём закипал гнев, чёрный, тяжёлый как нефть. «Моя жена наверху борется с болью после того, что с ней сделали, а мать с тёткой… мои родные, близкие люди… уже планируют, как загрузят её работой, будто она рабыня какая-то».

Ярость кипела внутри не за себя — ему было до боли жаль Розу, которая и так натерпелась в этой жизни больше, чем кто-либо заслуживает. Но больнее всего было слышать это именно от родных — от тех, кто должен был принять её, защитить, обогреть.

Мансур ничего не сказал. Ни слова упрёка, ни крика. Молча развернулся и пошёл наверх — к жене, к той, кто сейчас была для него важнее всего на свете.

Для него услышанное стало последней каплей — той, что окончательно переполнила чашу.

На следующий день он снял квартиру в Баку — светлую, уютную, с большими окнами и видом на море. Тихое, спокойное место, где никто не будет травить Розу взглядом, словом или сплетней. Где она сможет наконец-то дышать свободно.

«Пусть отдохнёт ото всех, — подумал он тогда, подписывая договор, чувствуя, как внутри становится легче. — Я буду спокоен, уходя по делам, зная, что мою жену никто не обидит, никто не тронет даже словом».

Но в тот вечер Мансур ещё не планировал действовать так быстро. Просто приехал домой пораньше, чтобы подняться к Розе, обнять её крепко, почувствовать, как она доверчиво прижимается к нему. Но вышло так, что уже следующим утром он собрал необходимые вещи — её и свои.

Спустился вниз и объявил матери об отъезде — спокойно, но не терпящим возражений тоном.

Мансур был непреклонен, он не повёлся на её привычные уловки: «Нармин, неси капли от сердца… мне плохо… вызывай скорую…». Он просто взял Розу за руку, вывел из дома — и они уехали. К новой жизни, где будут только они вдвоем, тепло и покой.

Два дня пролетели в странном, хрупком мире — мире, который казался Розе почти сказкой. Она просыпалась в крепких объятиях Мансура, он целовал её нежно, долго. Вечерами они гуляли по набережной Баку под звёздным небом, держась за руки, и ветер с Каспия ласково трепал её волосы, как в кино. В душе расцветало что-то нежное, почти забытое — настоящее счастье, тёплое, как солнечный свет после долгой зимы. Ей даже казалось, что боль отступает: и физическая, и душевная от всех тех лет одиночества и обид.

Телефон зазвонил в полдень, когда Роза, накинув мягкий плед на плечи, сидела на балконе снятой Мансуром городской квартиры. Вид на море успокаивал, волны мерно накатывали на берег. На экране высветился номер матери. Сердце Розы сжалось мгновенно — не от радости, а от привычного, въевшегося напряжения. Она ответила, стараясь сделать голос лёгким, беззаботным, хотя внутри всё напряглось.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, дочь. Как дела? Давно не звонила, я уже волноваться начала.

Голос матери был деловым, сухим — как всегда. В нём не слышалось ни настоящей тревоги, ни того тепла, которого так жаждала Роза. Ни капли. Роза закусила губу, глядя на бескрайний Каспий за окном, где чайки кружили над водой.

— Всё хорошо, мама. Нормально всё, — ответила она нахмурившись, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

Пауза. Роза услышала, как мать что-то перекладывает на столе — наверное, чашку или тарелку, привычные звуки домашней суеты.