Книга Бывшие. Измена в прошлом?, страница 22 – Ирина Суздалева

Мое сердце замирает, а потом срывается в бешеную скачку, ударяя раз за разом где-то в горле. Кровь отливает от лица, оставляя ощущение ледяного покалывания под кожей. Весь мир сужается до этой двери, до этой женщины в изумрудном платье, до профиля мужа. Анна Соколова. Здесь. В доме родителей Дениса. Пришла семейный праздник. Это не укладывается в голове, разбиваясь о внутренние стены непонимания. Как? Зачем? Какого черта?! Голова гудит от невысказанного крика. Слезы подступают жгучей волной, сдавливая горло. Я готова разрыдаться, исчезнуть, рассыпаться в прах прямо здесь, на этом сияющем паркете.

— Аня? — произносит Светлана Ивановна совсем тоненьким, надтреснутым, полный неверия голосом. Она делает шаг вперед, словно пытаясь рассмотреть призрак. — Это… ты? — она машинально отодвигает сына в сторону, не глядя на него, все ее внимание приковано к пришедшей. — Господи, сколько мы с тобой не виделись! — Светлана Ивановна бросается вперед, обнимая Анну с силой, которая кажется невероятной для ее хрупкой фигуры. — Какой красивой женщиной ты стала! Как ты? Как здесь оказалась?

Их объятия — нож в мою спину. Каждое слово Светланы — соль на рану.

Вижу, как Анна отвечает на объятия, ее улыбка становится теплее, чуть смущенной. Она что-то шепчет в ответ, но слова тонут в гуле крови в моих ушах. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Стою, как истукан, в проеме гостиной, чувствуя, как Лиза рядом превращается в сжатую пружину ярости. Ее дыхание становится резким, поверхностным.

Прежде чем я успеваю хоть что-то сделать — закричать, убежать, упасть — Лиза резко хватает меня за запястье. Ее пальцы впиваются в кожу, как стальные клещи. Она не смотрит на меня, ее взгляд прикован к сцене в дверях, полный немого обвинения и бешенства. Без единого слова она резко дергает меня за собой, отрывая от кошмарной картины, и почти волочет через прихожую в гостиную.

Большая, светлая, с высокими потолками и огромным окном, за которым уже темнеет, комната встречает нас фальшивым уютом. В центре стоит длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, уставленный хрустальными бокалами, столовым серебром и изысканным фарфором с тонкой золотой каймой. Вазы с белыми лилиями и розами благоухают, смешиваясь с ароматами праздничных блюд — запеченной рыбы, дичи, свежеиспеченного хлеба. Свечи в изящных подсвечниках еще не зажжены, их восковые стеки ждут своего часа. Все дышит ожиданием праздника, семейного тепла, которого для меня здесь больше нет. Эта роскошь, эта безупречная подготовка — теперь лишь фон для моего публичного унижения.

Лиза с силой усаживает меня на один из стульев у дальней стены, подальше от двери в прихожую, но не настолько, чтобы не слышать голоса.

— Сиди здесь, — шипит она, ее голос низкий, сдавленный яростью. — Я со всем разберусь.

Она бросает на меня взгляд, в котором мелькает что-то, похожее на жалость, но тут же гаснет, поглощенное гневом. И прежде чем я успеваю что-то промямлить, подруга разворачивается и стремительно исчезает в направлении кухни, откуда уже доносится приглушенный, но жесткий мужской голос Дениса.

Я же не могу сдвинуться с места. Сижу. Спина прямая, неестественно напряженная. Руки сжаты в кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Боль сейчас единственное отвлечение от внутреннего хаоса. Пытаюсь дышать глубже, но воздух не идет. Прислушиваюсь. Из прихожей доносятся обрывки фраз Светланы, ее взволнованные вопросы, сдержанные, сладковатые ответы Анны. Голос Павла Денисовича — бархатистый, спокойный — пока не слышен. Он, наверное, еще в кабинете.