Книга Бывшие. Измена в прошлом?, страница 40 – Ирина Суздалева

Слово “нашей” больно режет по раненому и до конца не зажившему сердцу. Как он смеет?

— Конечно, призвание! — подхватывает Светлана Ивановна, оборачиваясь к сыну, а потом снова ко мне. Ее взгляд становится более участливым, проницательным. — А в личной жизни, как у тебя? Нашла себе кого-нибудь? Ты же у нас видная девушка, красивая, — она ласково похлопывает меня по руке. — У вас с Дениской не сложилось, но ты же должна быть счастлива, а не только гробить себя на работе.

Щеки горят уже не от смущения, а от жгучего стыда и паники. Куда деться? Куда спрятаться от этого вопроса, заданного здесь, при Денисе?

— Мама! — Денис пробует приподняться, морщась от боли. Его голос звучит предостерегающе, устало.

— Что “мама”? — Светлана Ивановна бросает на него быстрый, но твердый взгляд. — Я имею право знать, мы же с Олей не чужие. Она столько времени была для меня дочерью и останется таковой, неважно, вместе вы или нет, — бывшая свекровь поворачивается ко мне, ее взгляд мягкий, но настойчивый. — Так что? У тебя есть кто-то?

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Воздух не идет. Горло сжато тисками.

— Я... я... я... — выдавливаю из себя жалкое бормотание. Глаза невольно мечутся, цепляясь за Дениса. Он смотрит на меня. В его взгляде нет насмешки, нет злорадства. Там что-то тяжелое. Почти... сочувственное? Скрытый интерес? Или это мне кажется?

Благо, отвечать не приходится. Дверь палаты с легким скрипом распахивается. На пороге появляется Павел Денисович. Он выглядит, как всегда, солидно, даже в больничных стенах: темный пиджак поверх рубашки, брюки с четкими стрелками. Но на лице бышего свера отражется усталость, глубже обычного залегшая в складках у глаз и рта. Он делает шаг внутрь.

И тут за его спиной, цокая острыми каблучками по линолеуму, появляется она.

Девушка. Лет тридцати, не больше. Стройная облегающем нежно-розовом платье с длинными руковами. Ее темные волосы убраны в высокий, безупречный пучок. Макияж безукоризненный, подчеркивающий большие карие глаза и скулы. Она мгновенно оценивает обстановку в палате взглядом, потом улыбается Павлу Денисовичу — теплой, интимной улыбкой — и берет его под руку, жмется к мужскому боку. Движения девушки плавные, уверенные, полные права на это место рядом с моим бывшим свекром.

Павел Денисович кладет свою ладонь поверх ее руки на своем локте. Легко, привычно. И только потом его взгляд, тяжелый и усталый, оказывается на нас — на застывшей Светлане Ивановне, на мне, на Дениса на койке. В палате повисает тишина, густая и ледяная, нарушаемая лишь назойливым пиканьем монитора.

Если бы я могла сохранить самообладание, то обязательно сделала бы это, но столь простая опция оказывается мне недоступна. Мои глаза буквально вылезают из орбит. Какое-то время я смотрю на Павла Денисовича, а потом перевожу изумленный взгляд на Светлану Ивановну. Ее лицо превратилось в каменную маску. Губы сжаты в тонкую белую линию, пальцы впиваются в спинку стула, будто пытаются сломать пластик. Воздух в палате густеет, пропитываясь ледяным электричеством. Даже монитор Дениса будто замолкает на секунду, подавленный тяжестью тишины.

— Папа, что ты здесь делаешь? — наконец процеживает Денис. Его голос хриплый, но резкий. Он приподнимается на локте, игнорируя боль, его взгляд пригвожден к отцу и девушке, которая, как пиявка, прилипла к Павлу Денисовичу. Ее рука на его руке кажется мне ножом, воткнутым в спину Светланы Ивановны.