Книга Её танец. Его правила, страница 3 – Ирина Гриб

Я улыбнулась. Дурак. Ревнивый, нелепый, мой. Самый родной на свете.

— Никто не посмеет. Я не позволю. Я же твоя, забыл?

Он выдохнул, и я физически ощутила, как с его плеч свалилась ещё одна тяжесть. И мы пошли дальше — уже не сжимая кулаки, а просто держась за руки, в полной тишине, под удивлённое уханье проснувшейся совы.

Этот день настал

Утро встретило меня запахом маминых блинчиков — тонким, сладким, родным до мурашек — и предательским комом в горле, который рос с каждой минутой, душил, не давая глотнуть воздух. Солнце уже золотило верхушки старых яблонь в саду, заливало кухню тёплым, медовым светом, в котором плясали пылинки, но этот свет почему-то не грел.

Я прощалась с домом. С каждой трещинкой на потолке, которую знала с детства. Со скрипом половиц в коридоре. С родителями — мама суетилась у плиты чаще обычного, пряча глаза, а папа молча пил чай и только оглаживал бороду, словно боялся, что голос дрогнет. С братом, который делал вид, что очень занят ремонтом в своей комнате — громыхал инструментами, хотя я знала, что он просто не хочет подходить, чтобы не разреветься. Даже с его вечно недовольной женой — с ней тоже прощалась, хотя она наверняка вздохнёт с облегчением, когда я уеду. В их маленькой кухне, пропахшей вчерашними щами и табаком, было душно, и я поняла: не буду скучать по этому запаху.

Я уговаривала себя: это ненадолго. Буду приезжать каждые выходные. Садиться на первую электричку. Мчаться сюда. Но сумки в прихожей — собранные до отказа, пухлые и неуклюжие — стояли как три немых укора. Они говорили другое: я уезжаю. В другой город. В другую жизнь. В неизвестность, которая пугала и манила одновременно, щекотала нервы предвкушением чего-то большого, настоящего.

Интересно, какая она будет, эта жизнь? Из чего соткана — из брусчатки городских площадей, из запаха театрального закулисья, из бесконечных репетиций у станка? Или из одиночества в чужой общажной комнате?

Тим не пришёл. Я всё выглядывала его в окно, пока грузили вещи в старый отцовский универсал, — вглядывалась в даль улицы, туда, где за поворотом начиналась тропинка к его дому. Но нет. Только куры соседские копошились в пыли да старая овчарка Пальма дремала в тени забора. «Долгие проводы — лишние слёзы», — сказал он вчера, когда мы прощались на крыльце, целуя меня в лоб сухими, горячими губами. Наверное, прав. Наверное, так легче — резать по живому одним махом. Но внутри всё равно саднило, ныло тупой болью: я бы пришла. Я бы стояла до последнего, махала рукой, бежала за машиной по пыльной дороге, даже если б пришлось бежать за поездом до самой станции.

В машине играет «Король и Шут». Папин вкус — папина музыка, и я её обожаю, хоть и смешно признаваться: балерина, мечтающая о классике, подпевает панк-року. Я смотрю на отца в зеркало заднего вида — он сосредоточенно крутит баранку, хмурится, и только пальцы, чуть подрагивающие на рычаге передач, выдают волнение.

За окном плывут поля. Бескрайние, золотисто-зелёные, они уходят за горизонт, сливаясь с бледным утренним небом. Встречный ветер треплет высокую траву, гонит по ней волны, и кажется, что земля дышит — глубоко и ровно. Я знаю здесь каждый поворот, каждый холмик, каждую рощицу. Дорога впитана с детством, прочитана наизусть, как любимая книга.