Книга Доктор Пышка для Героя, страница 31 – Ольга Дашкова

освещение. Фонарь у ворот, пост охраны на входе. Коридор первого этажа, который виден с

улицы насквозь.

Слабых мест было достаточно.

Тело еще болело, бок при резких движениях, бедро при нагрузке. Но руки работали, голова

работала. Этого пока хватит, чтобы думать, а не просто реагировать.

Беззвучно прошел по палате, проверил дверь. Замок был декоративным, из тех, что существуют

для видимости порядка, а не для реальной защиты. Завтра это изменится. Тихо, без лишних

вопросов.

Потом я остановился у кровати и смотрел на женщину.

Марина Маслова. Заведующая хирургическим отделением. Женщина, которая однажды ночью четыре

часа держала меня между жизнью и смертью и не отпустила. Которая потом три недели ходила с

прямой спиной и делала вид, что все в порядке, пока внутри у нее не было в порядке ничего.

Которая наконец позволила себе быть живой, именно здесь, именно рядом со мной.

Не скажу ей о звонке.

Не потому что не доверяю. Потому что она начнет беспокоиться и это беспокойство выйдет

наружу, изменит ее поведение, и те, кто умеет читать людей, это увидят. Потому что она

попытается что-то сделать сама, и тогда я не смогу гарантировать ничего.

Моя работа — это моя работа. Она не должна за нее платить.

Лег рядом стараясь не разбудить. Она во сне нашла меня сразу, прижалась, устроилась

удобнее, выдохнула. Я накрыл ее рукой и почувствовал, как напряжение в ее плечах чуть

отпускает даже во сне.

Она доверяла мне свое тело даже когда не контролировала этого сознательно. Это было больше,

чем она говорила вслух, намного больше. Тихо, почти неслышно поцеловал ее в макушку.

— Не дам тебя в обиду, Пышка, — сказал одними губами. — Никому.

За окном начинало светать. Неделя была хорошей, лучшей за много лет, если говорить честно.

Но я слишком долго живу на войне, чтобы не знать: хорошее всегда заканчивается раньше, чем

успеваешь привыкнуть.

Начиналось что-то другое. И на этот раз я буду сражаться не только за себя.

Заметила это не сразу, только через пару дней.

Утром, проходя мимо третьей палаты, я увидела через приоткрытую дверь: Тимофей стоял у

окна, спиной ко входу, и говорил по телефону. Тихо, почти без слов, только короткие реплики,

паузы, снова реплики.

Я не стала входить, пошла дальше. Решила: служебные вопросы. Ребята, командование, что-то

связанное со службой. В четверг он снова говорил по телефону. Я принесла карту лично, потому

что Оля была занята, и он не услышал, как я подошла.

Стоял у окна в той же позе, голос совсем тихий, почти шепот. Когда я вошла, он обернулся, и

что-то в его лице на долю секунды изменилось. Не испуг, что-то другое, быстрое и закрытое.

Он свернул разговор коротко, убрал телефон.

— Обход, — сказала я ровно.

— Да, — ответил он. И больше ничего не объяснил.

Работала молча, делала все правильно. Но внутри уже начиналось то, с чем я умею бороться

хуже всего: тихое, методичное, совершенно беспощадное строительство версий.

В пятницу я увидела Алину.

Она выходила из палаты Тимофея около полудня не торопясь, с той легкой улыбкой, которая в

последние дни стала появляться на ее лице особенно часто. Журнала у нее в руках не было.

Никаких документов, никакого видимого повода. Она просто вышла, поправила прядь волос и

пошла по коридору, не заметив меня.